18

Под утро мы уснули — прямо в креслах, обнявшись.

Я не помню, как именно это произошло. Помню только, что мы сидели у камина, говорили — о всякой всячине, о пустяках, о серьёзных вещах, — и вдруг я поняла, что его голос звучит всё тише, а мои веки становятся такими тяжёлыми, что я не могу их удержать. Он заметил, что я клюю носом, усмехнулся, привлёк меня к себе, устроил поудобнее на своей груди, укрыл пледом, который откуда-то взял — клетчатый, шерстяной, пахнущий нафталином и лавандой, будто его только что достали из старого сундука.

— Спи, — сказал он, целуя меня в макушку. — Я посторожу.

— Ты всегда говоришь это во сне, — пробормотала я, уже проваливаясь в дрёму.

— Теперь я говорю это наяву, — ответил он, и это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, тёмный, блаженный сон без сновидений.

Я проснулась от того, что свет пробивался сквозь шторы — золотистый, утренний, тёплый. Он ложился полосами на старый паркет, на ковёр, на мои руки, всё ещё сжимавшие край пледа. В камине догорали угли — красные, пульсирующие, последние вздохи ночного огня.

Я открыла глаза — и увидела его.

Он сидел напротив меня в кресле — уже одетый, собранный, в свежей белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Чёрные брюки, дорогие кожаные туфли. Волосы уложены назад, влажные — видимо, только что из душа. В руке он держал фарфоровую чашку — белую, с золотым ободком, из которой поднимался ароматный пар. Кофе. Настоящий, свежий, с той горьковато-шоколадной нотой, которую я обожала.

Он смотрел на меня — и улыбался. Не той хищной, опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени. А другой — мягкой, тёплой, почти нежной. Так смотрят на что-то бесконечно дорогое, на чудо, которое боишься спугнуть.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки.

— Доброе утро, — я села, растирая затекшую шею. Спала в неудобной позе, и теперь мышцы ныли, но это была приятная боль — напоминание о прошедшей ночи. Я потянулась, хрустнув плечами, и зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ты уже встал? Который час?

— Около девяти, — он протянул мне чашку. Я приняла её, обхватив ладонями тёплый фарфор, и сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким, с лёгкой кислинкой и долгим, бархатистым послевкусием. — Ты спала как младенец. Я не решился будить.

— Ты смотрел на меня всё это время? — спросила я, смутившись.

— Каждую секунду, — ответил он без капли стеснения. — Ты прекрасна во сне, Анна. У тебя такое спокойное лицо. Без морщин, без напряжения. Ты улыбалась во сне. Пару раз.

— Я улыбалась? — я удивилась. Я давно не улыбалась во сне. Три года я просыпалась с тяжёлой головой и пустотой в груди. Улыбки во сне были забытой роскошью.

— Да. И шептала моё имя. — Его улыбка стала шире. — Это было… приятно.

Я покраснела, отводя взгляд, и сделала ещё глоток кофе. Он был горячим, обжигающим — именно таким, как я любила.

— Дела клана не ждут, — сказал он, поднимаясь и поправляя манжеты рубашки. Я заметила на его запястье массивные золотые часы — те же, что и вчера. — Мне нужно уехать на несколько часов. Встреча с другими главами Северного Союза. Это важно.

— Понимаю, — кивнула я, хотя внутри что-то сжалось.

— Но я оставлю тебе ключи от особняка, — он подошёл к старинному секретеру у стены, открыл ящик и достал связку ключей — старых, кованых, на массивном бронзовом кольце. — Здесь от всех дверей. Приходи, когда захочешь. Осмотрись. Начинай планировать реставрацию.

Он протянул мне ключи. Я взяла их, чувствуя тяжесть металла на ладони. Ключи были холодными, шершавыми, с налётом времени.

— Спасибо, — сказала я. — Я… я правда хочу заняться этим проектом.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты талантлива, Анна. И этот дом заслуживает твоих рук.

— А ты? — спросила я, сжимая ключи в кулаке. — Ты вернёшься?

Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони, и поцеловал в лоб — долгим, тёплым, полным нежности поцелуем. Я чувствовала его губы на своей коже, его дыхание, его запах.

— Я вернусь вечером, — сказал он, отстраняясь. — Жди меня.

— Буду ждать, — ответила я.

Он развернулся и направился к выходу — уверенной, твёрдой походкой человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. Пиджак — тёмно-серый, идеально сидящий — перекинут через руку. Он уже взялся за дверную ручку, когда я окликнула его:

— Алекс!

Он обернулся. В полумраке прихожей его глаза блеснули золотом.

— М?

— Ты правда вернёшься? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, почти робко. Я ненавидела себя за эту уязвимость, за эту детскую потребность в подтверждении. Но страх быть брошенной — старый, знакомый, ненавистный — сжал сердце ледяной рукой.

Он посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки. Без усмешки. Так, будто решал, сказать что-то важное или нет.

— Я возвращался к тебе во снах пятьсот лет, Анна, — сказал он наконец. — Каждую ночь я искал тебя в темноте своего сна. Каждую ночь я слышал твой голос, чувствовал твой запах, но не мог дотянуться. Теперь, когда ты наяву, когда я могу коснуться тебя, поцеловать тебя, услышать твой смех — ты думаешь, я смогу не вернуться?

Я молчала, чувствуя, как защипало глаза.

— Я буду возвращаться всегда, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, когда ты будешь нуждаться во мне.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким стуком.

Я осталась одна в огромном, пустом особняке, сжимая в руках связку ключей и чашку остывающего кофе.