4

Спальня была огромной. В центре — кровать под тёмно-бордовым балдахином из тяжёлого бархата, с высокими резными столбиками. Стены обиты тканью с гербами. Камин из белого мрамора, в котором горел огонь — хотя никто его не зажигал.

И над камином — второй портрет.

На этом портрете граф сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. На нём не было мундира — только белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса, открывающая смуглую грудь с тонким шрамом. В одной руке он держал бокал с красным вином, другая — лежала на подлокотнике расслабленно, но в этом жесте чувствовалась скрытая сила.

Чёрные волосы падали на лицо, слегка растрёпанные. Глаза — те же, что и на парадном портрете — тёмные, глубокие, пронзительные — смотрели на меня с лёгкой усмешкой.

— Этот портрет был написан по просьбе самого графа за год до его сна, — рассказывал экскурсовод. — Говорят, он позировал именно в этой комнате, в этом кресле. И что его дух до сих пор обитает здесь. Некоторые посетители утверждают, что чувствуют его присутствие — дыхание на затылке, прикосновение, шёпот.

Гости загудели, зашептались. Кто-то поёжился.

А я стояла, глядя на портрет, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Но это был не страх.

— Анна? — голос экскурсовода вырвал меня из оцепенения. — Вы с нами? Мы переходим в следующую комнату.

— Да, — сказала я, но голос звучал глухо, будто издалека. — Я сейчас.

Группа вышла. Их шаги стихли в коридоре. Я осталась одна.

В спальне было тихо. Только треск дров в камине и мерцание свечей.

Я сделала шаг вперёд. Потом другой. Я подошла к портрету — вплотную, так, что могла рассмотреть каждую деталь: складки рубашки, тени на скулах, блеск бокала. Художник был гением — он передал не просто внешность, а душу.

В глазах графа была тоска.

Такая глубокая, такая древняя, что у меня сжалось сердце.

«Чего вы хотели, но никогда не делали?»

Голос психолога в голове прозвучал так ясно, будто она стояла рядом.

— Сойти с ума, — прошептала я. — Я хотела сойти с ума. Но никогда не решалась.

Тишина.

Свечи мерцали. В камине потрескивал огонь. Портрет смотрел на меня — и я готова была поклясться, что в глубине его глаз зажёгся золотой огонь.

— Ты же всё равно никто, — прошептал голос Алексея в моей голове. — Ты пустое место. Тебя никто не ждёт. Ты никому не нужна.

— Я не пустое место, — сказала я вслух. — Я есть. Я Анна. И сегодня я делаю то, что хочу.

Я встала на цыпочки.

Каблуки мешали, но я удержала равновесие. Я дотянулась до портрета, до его губ — холодной краски на старом холсте — и поцеловала его.

Губы коснулись холста — сухого, шероховатого, старого...