Жизнь после Эпилога - 1.

Прошло три года. Три года счастливого брака, три года материнства, три года жизни, о которой я раньше не смела и мечтать.

У нас уже двое детей. Вильгельму три с половиной — он носится по замку, распугивая прислугу и требуя, чтобы ему купили настоящий меч, потому что он «уже взрослый дракон». И маленькая Аврора — ей всего полгода, она спит в люльке из резного дерева, улыбается во сне и иногда светится мягким голубоватым светом — магия, доставшаяся ей от отца.

Я руководила реставрацией замка, которая наконец завершилась. Теперь это не просто исторический памятник — это наш дом, тёплый, живой, дышащий. Я работаю над новым проектом — восстанавливаю старинную усадьбу по заказу министерства культуры. Работа приносит удовольствие. Дети растут. Муж любит.

Казалось бы — что ещё нужно для счастья?

Но в последние недели я начала замечать.

Алекс задерживался. Сначала на час, потом на два, потом до глубокой ночи. Он возвращался уставший — не просто уставший, а вымотанный до предела, с тёмными кругами под глазами и осунувшимся лицом. Он целовал меня в лоб, говорил, что всё в порядке, и валился в постель, даже не поужинав.

— Дела клана, — отвечал он, когда я спрашивала. — Большой совет. Много вопросов.

Я кивала, улыбалась, говорила, что понимаю. Но внутри разрастался холодок беспокойства.

Он стал чаще разговаривать по телефону на древнем языке. Я не понимала ни слова — только интонации. Они были разными: иногда спокойными, иногда резкими, иногда такими быстрыми, что язык казался просто шипением и рыком. Я делала вид, что не слышу, что занята детьми, что увлечена книгой. Но я слышала.

Я слышала женский голос на том конце провода.

Несколько раз, когда он думал, что я сплю, я чувствовала, как он вставал с кровати и выходил в коридор отвечать на звонок. Шёпот, текучий драконий язык, и я не могла разобрать слов, но слышала интонации — нежные, почти ласковые. Потом я слышала смех — женский смех, тонкий, счастливый — и горький ком подкатывал к горлу.

Сначала я гнала эти мысли. Я говорила себе: «Анна, ты сошла с ума. Он любит тебя. Он доказал это сотню раз. У вас двое детей, у вас дом, у вас целая жизнь».

Но старый страх — тот самый, который я считала похороненным навсегда, — поднимал голову. Он поднимался из тёмных глубин подсознания и шептал мерзким, знакомым голосом: «А вдруг? Вдруг ты ему надоела? Вдруг он устал от смертной женщины? Вдруг он нашёл другую — настоящую драконессу, красивую, бессмертную, подходящую ему по статусу? Что ты можешь дать ему такого, чего не даст она?»

Я пыталась не слушать этот голос. Я занималась детьми, работой, домом. Я улыбалась, когда он возвращался. Я не задавала вопросов. Я боялась услышать ответ.

Но в тот вечер я сорвалась.

Он снова ушёл. Сказал, что задержится в городе, что нужно встретиться с казначеем клана, что он вернётся к ужину. Но ужин прошёл, дети уснули, часы пробили одиннадцать, потом двенадцать, а его не было.

Я сидела в нашей спальне, глядя на телефон, который он забыл на тумбочке.

Чёрный, холодный, молчаливый.

Он никогда не забывал телефон. Никогда. Это было его правило — телефон всегда с ним, на случай, если детям что-то понадобится. Если мне что-то понадобится.

Внутри меня боролись два человека. Одна говорила: «Не смей. Это нарушение доверия. Он заслуживает уважения». Вторая шипела: «А ты заслуживаешь знать правду. Если он тебе изменяет — ты имеешь право это узнать. Ты уже проходила это с Алексеем. Ты обещала себе, что больше никогда не будешь слепой».

Я взяла телефон в руки. Он был тёплым — видимо, он недавно им пользовался перед уходом. На экране горело уведомление: сообщение от «С».

С — одна буква. Без имени.

Мои пальцы дрожали, когда я вводила пароль от его телефона. Я знала его — он был простым, дата нашей свадьбы. Он сам сказал мне его в первый месяц после брака: «У нас нет секретов друг от друга, Анна. Если тебе что-то понадобится — бери».

Раньше я ни разу этим не воспользовалась.

Экран загорелся. Я открыла его переписку с «С». И замерла.

Сообщения были на русском — значит, она знала язык. «Ты скучаешь по мне?» — спрашивала она. Следующее: «Я хочу тебя видеть. Когда ты приедешь?» И ещё: «Приезжай сегодня вечером. Я буду ждать».

У меня потемнело в глазах. Пол качнулся под ногами. Я опустилась на край кровати, всё ещё сжимая телефон в руке, и почувствовала, как мир рушится на части.

Он встречается с ней. Он ездит к ней. Он говорит с ней часами на древнем языке. Он улыбается, когда она звонит. Он возвращается поздно, потому что был с ней.

Я сидела и смотрела на эти сообщения, и старая боль поднималась в груди — липкая, тошнотворная, знакомая. Я снова чувствовала себя той Анной, которую бросили, которой сказали, что она скучная. Алексея сейчас не было рядом, но его голос отдавался в моей голове: «Вот видишь, ты не заслуживаешь счастья».

Нет. Нет, я не позволю этому случиться снова.

Я встала. Подошла к шкафу. Достала старую сумку — ту самую, с которой пришла в этот дом три года назад. Я открыла ящики комода и начала бросать туда свои вещи. Без разбора — просто хватала одежду и швыряла в сумку. Свитера, джинсы, нижнее бельё. Моя рука дрожала, когда я хватала вещи, и на глаза наворачивались слёзы. Я злилась — на него, на себя, на весь мир. И я боялась — боялась правды, которая вот-вот ударит меня в лицо.

Потом я пошла в детскую.

Аврора спала в своей кроватке — розовый конвертик, крошечные пальчики, сжатые в кулачки. Её лицо было спокойным и невинным. Вилли спал на своей кровати, раскинувшись звёздочкой, с плюшевым драконом на подушке. Никто из них не должен был страдать.

Я разбудила Вилли.

— Мама? — сонно пробормотал он, протирая глаза.

— Мы едем в мою квартиру, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На несколько дней.

— А папа?

— Папа приедет позже.

Я одела его прямо в пижаме, накинула сверху куртку. Аврору завернула в тёплое одеяло. Она даже не проснулась, только почмокала губами и прижалась ко мне.

Я спустилась вниз, вызвала такси. Мы сели в машину и уехали.

В мою старую квартиру.

Я успела разобрать одну сумку, когда дверь слетела с петель.

Грохот был такой, что Вилли выглянул из комнаты, испуганный, с круглыми глазами. Хорошо хоть Аврора не проснулась.

— Папа? — пискнул он.

— Вилли, иди к себе, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Закрой дверь. Всё хорошо.

Он послушался — я слышала, как хлопнула дверь в спальню.

Алекс стоял на пороге. Он был в пальто, наброшенном на плечи, без шапки, растрёпанный, с безумными глазами. Дверь — та самая, старая, обшарпанная дверь моей квартиры — валялась на полу, выбитая с корнем. За ним маячила перепуганная соседка, которая уже набирала полицию.

— Ты что творишь?! — заорал он. Его голос гудел, стены дрожали, и я впервые за долгое время испугалась его всерьёз. — Я приезжаю домой — вас нет! Дети пропали! Ты трубку не берёшь! Я чуть с ума не сошёл! Что случилось?!

— Я ухожу от тебя! — крикнула я в ответ. — Ты мне изменяешь!

Он замер.

— Что? — его голос упал до шёпота.

— Я всё видела, — голос дрожал, я сжимала в руках полотенце, которое так и не убрала в сумку, и говорила, с трудом сдерживая слёзы. — Твою переписку. «Скучаешь по мне». «Хочу тебя видеть». «Приезжай сегодня вечером». Сколько это длится? Кто она? Твоя любовница?

Он смотрел на меня — и вдруг его лицо начало меняться. Гнев ушёл. Напряжение спало. Его глаза расширились, губы дрогнули, и он…

…рассмеялся.

— Ты… — он пытался говорить между приступами смеха, хватаясь за стену. — Анна… ты…

— Не смей смеяться! — закричала я. Слёзы текли по щекам, и всё внутри меня дрожало. — Я серьёзно!

— Ох, Анна, — он подошёл ко мне, всё ещё улыбаясь, и взял моё лицо в ладони. Его руки были тёплыми, и я ненавидела себя за то, что мне от этого легче. — Это моя молочная сестра.

Я заморгала.

— Что?

— Сара. Моя молочная сестра. Я тебе рассказывал о ней — она живёт в Южном Клане.

— Ты… — я поперхнулась. — Ты не говорил мне, что у тебя есть какая-то там сестра!

— Не говорил? — он нахмурился, вспоминая. — Точно. Забыл. Она долго была в изгнании, мы не общались. Только в этом году помирились. Я думал, ты знаешь.

— Откуда я могу знать, если ты не сказал?!

— Я думал, что сказал! — он развёл руками. — Слишком много всего было — роды, реставрация, Совет. Я мог упустить.

Он взял мой телефон, быстро набрал что-то и показал экран.

— Вот. Смотри.

Я взяла телефон дрожащими руками. Открыла его контакт. Там были фотографии — много фотографий. Женщина с длинными чёрными волосами, она обнимала его на одной фотографии. На другой — сидела за одним столом с детьми, похожими на нее, где-то на природе, вся в цветах, а рядом с ними сидел муж Сары и обнимал ее.

— Она эмоциональная, — сказал Алекс, заглядывая мне через плечо. — Любит драматизировать. «Скучаешь по мне?» — это она прикалывается. «Хочу тебя видеть» — она звала меня на свой день рождения. «Приезжай сегодня вечером» — я обещал помочь ей с переездом в новый дом.

Я смотрела на фотографии, и чувствовала, как краска заливает мои щеки. Стыд. Жгучий, обжигающий стыд.

— Прости, — прошептала я. — Я… я дура.

Он всё ещё улыбался, но его глаза стали серьёзными. Он взял мои руки в свои, притянул меня к себе.

— Ты — самая лучшая дура на свете, — сказал он, и от его голоса у меня сжалось сердце. — Но больше так не делай, Анна. Пожалуйста. Если тебя что-то беспокоит — приходи ко мне. Говори мне. Я не умею читать мысли, и я тоже иногда ошибаюсь. Забываю сказать важное. Устаю. Могу пропустить что-то.

— Я знаю… я просто…

— Я знаю, ты испугалась. — он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. От него пахло знакомым, родным: дымом, деревом, домом. — Твой прошлый опыт даёт о себе знать. Ревность — это не слабость, Анна. Это страх. А страх — это нормально. Но ты должна доверять мне. Мы — семья. Я никогда не предам тебя. Слышишь? Никогда.

Я кивнула, уткнувшись носом в его плечо. Слёзы всё ещё текли по щекам, но это были уже другие слёзы — облегчения, стыда, любви.

— Я люблю тебя, Анна Бальмонд, — прошептал он. — И я докажу тебе это. Каждый день. Каждую минуту. Пока ты не поверишь.

— Я уже верю, — всхлипнула я. — Просто иногда мне нужно напоминать.

— Я буду напоминать. — он поцеловал меня в макушку. — А теперь пойдём домой. Вилли, наверное, перепугался до смерти.

Мы собрали вещи — их было немного, и я чувствовала себя глупо, собирая обратно вещи, которые только что вынула. Зашли в спальню к Вилли. Он сидел на кровати, накрывшись одеялом, и смотрел на нас большими испуганными глазами.

— Всё хорошо, сын, — сказал Алекс, опускаясь перед ним на корточки. — Мама и папа просто поссорились. Но мы помирились.

— Папа выломал дверь, — серьёзно сказал Вилли.

— Да, — Алекс покосился на меня. — Папа погорячился. Мы купим новую. Ещё лучше.

— Ладно, — Вилли зевнул и потянулся к отцу. Алекс взял его на руки, прижал к себе.

— Пойдём домой, маленький дракон.

И мы поехали домой — настоящий дом, в тот замок, который и был с самого начала нашим. Я сидела сзади, прижимая к себе спящую Аврору, и смотрела на Алекса за рулём. В свете фар его лицо казалось спокойным, умиротворённым.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что не злишься.

Он повернул голову, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Злюсь, — усмехнулся он. — Но на себя. Надо было рассказать тебе о Саре. И надо было быть внимательнее. Я слишком много работал в последнее время, совсем вымотался. Забыл, что ты хрупкая.

— Я не хрупкая, — возразила я.

— Хрупкая, — сказал он. — Для меня — хрупкая. И это не стыдно.

Я улыбнулась и промолчала.

Мы ехали по ночной дороге, между рядами фонарей, и я чувствовала, как напряжение уходит. Тяжёлым грузом, камнем, который я носила в груди все эти недели. Я думала о том, как легко я поверила худшему. О том, как быстро старые раны открылись.

Но я думала и о другом: о том, как он ворвался в мою квартиру, выбив дверь. Как он безумно смотрел на меня, когда узнал, что я ушла. Как он смеялся, когда понял, в чём дело — смеялся не надо мной, а над абсурдностью ситуации.

Он не злился. Он беспокоился. Он бросил всё и примчался за мной. Это ли не любовь?