ЭПИЛОГ

Прошёл год с хвостиком... с тех пор, как я впервые переступила порог этого замка. Ровно год с того момента, как моя жизнь разделилась на «до» и «после». Год назад я была просто Анной — уставшим архитектором с разбитым сердцем и пустой квартирой. Сегодня я — Анна Бальмонд, графиня, жена дракона, мать маленького наследника древнего рода. И я сижу на веранде замка, глядя на закат, и чувствую себя самой счастливой женщиной на свете.

Веранда — моё любимое место в замке. Алекс перестроил её специально для меня, когда узнал, как я люблю смотреть на закат. Теперь это просторная терраса из светлого камня, увитая диким виноградом и плющом, с кованным ажурным ограждением, на котором по вечерам мы зажигаем свечи в высоких стеклянных подсвечниках. Здесь стоит удобное плетёное кресло с мягкими подушками — моё, личное, в котором я провожу каждый вечер, глядя, как солнце опускается за горы. Рядом — маленький столик из морёного дуба, на котором всегда стоит чашка чая или бокал вина и стопка книг, которые я читаю между кормлениями.

С террасы открывается вид на бескрайние леса, которые простираются до самого горизонта. Осенью они горят золотом и багрянцем — сейчас как раз тот самый сезон, когда природа надевает свой самый роскошный наряд перед долгой зимней спячкой. Солнце медленно опускается за верхушки деревьев, окрашивая небо в оттенки розового, оранжевого и глубокого фиолетового. По небу плывут редкие облака — тонкие, перистые, подсвеченные снизу золотым светом.

На руках у меня спит наш сын.

Ему уже четыре месяца. Он родился в начале лета, в день летнего солнцестояния — в самый магический день года, как сказал Алекс. Роды были трудными — я чуть не потеряла его на тридцатой неделе, и Алекс не отходил от меня ни на минуту, держа за руку, сжимая мои пальцы с такой силой, что на коже оставались синяки. Но мы справились. Мы оба справились.

Сейчас он спит у меня на руках — маленький, тёплый, пахнущий молоком и чем-то неуловимо сладким. На нём белый шерстяной комбинезончик, который связала для него мать Алекса — да, она вернулась, когда узнала о беременности. Целая история, достойная отдельного рассказа. Но это потом.

Малыш — копия своего отца. Те же чёрные, мягкие, как пух, волосы, которые уже начали виться на затылке. Тот же волевой подбородок — даже в четыре месяца он уже угадывается. Те же длинные ресницы, отбрасывающие тени на пухлые щёчки. И те же глаза — когда он просыпается и смотрит на меня, в них вспыхивают золотые искры. Драконьи искры. Он унаследовал магию отца.

Мы назвали его Вильгельмом — в честь прадеда Алекса, того самого архитектора и художника, который строил и расписывал этот замок. Вилли, для своих. Он уже умеет улыбаться, хватать меня за палец и издавать смешные булькающие звуки, от которых у меня разрывается сердце. А ещё он умеет светиться — когда спит, его кожа иногда излучает мягкое золотистое сияние. Алекс говорит, это магия, которая просыпается. Я говорю, что он просто ангел.

Сегодня был долгий день. Утром приезжали гости — старейшины Северного Клана, чтобы взглянуть на наследника. Вилли величественно спал у меня на руках, не обращая внимания на важных драконов, которые склонялись над ним и говорили что-то на древнем языке. Потом мы обедали всей семьёй — впервые за долгое время все собрались вместе: Алекс, я, Вилли, мать Алекса, его кузен Дмитрий, который прилетел из Сибири, и пара старых друзей клана.

После обеда я работала. Реставрация замка почти завершена — я лично курировала каждый этап, от восстановления фресок до укрепления фундамента. Проект, который начинался как контракт моей мечты, стал делом всей моей жизни. Алтарь в бальном зале снова сияет позолотой. Фрески с драконьими битвами обрели былую яркость. Библиотека — моя гордость — пополнилась новыми книгами, и старый книжный запах смешался с ароматом воска и свежей бумаги.

Замок ожил. Он больше не был мёртвым камнем, хранящим память об ушедших веках. Он стал домом. Нашим домом.

Алекс стоит позади меня, обнимая за плечи. Он пришёл с прогулки — я слышала, как он поднимался по лестнице, его шаги я узнаю из тысячи. Сейчас он уже переоделся в домашнее — тёмно-синий свитер грубой вязки и мягкие брюки. От него пахнет вечерним воздухом, лесом и чем-то тёплым, древесным. Его руки лежат на моих плечах — тяжёлые, тёплые, надёжные.

— Счастлива? — спрашивает он, наклоняясь к моему уху. Его голос звучит низко, с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор бегут мурашки по спине, даже спустя год.

Я поворачиваю голову, чтобы видеть его лицо. Он смотрит на закат, и золотой свет играет на его скулах, подсвечивает глаза, которые сейчас кажутся почти человеческими — тёплыми, карими, с редкими золотыми искрами.

— Бесконечно, — отвечаю я, и это чистая правда.

Потому что это так. Я счастлива. Счастлива так, как не знала, что вообще возможно.

Каждое утро я просыпаюсь в нашей огромной кровати под балдахином — и рядом со мной он. Иногда он уже не спит и просто смотрит на меня — с той же нежностью, что и в первый раз. Иногда еще спит, и я могу рассматривать его лицо без защиты, без масок — расслабленное, мирное, почти мальчишеское.

Каждый день я вижу, как растёт наш сын. Каждую улыбку, каждое движение, каждый новый звук — я ловлю их и храню в сердце, как величайшее сокровище.

Каждый вечер мы сидим на этой веранде — втроём, иногда вчетвером, если мать Алекса остаётся с нами, — и смотрим на закат. Говорим о всякой ерунде или молчим. Иногда Алекс рассказывает истории из своей жизни — о битвах, в которых участвовал, о странах, которые видел, о временах, которые застал. Он говорит, а я слушаю, и каждый раз открываю его заново.

Внутри меня, на столике из морёного дуба, лежит тот самый золотой билет на экскурсию. Он пожелтел по краям, истерся на сгибах — я часто брала его в руки, перечитывала, гладила пальцами. Я сохранила его как напоминание. Не о том, где я была, — а о том, как всё началось.

О том, как однажды, в самый тёмный момент моей жизни, когда я чувствовала себя разбитой, никому не нужной, уставшей бороться — я решилась на безумство. Я протянула руку к старинному портрету, и поцеловала его. Просто потому, что он был красив. Потому, что его глаза смотрели на меня с такой тоской, что я не могла пройти мимо. Потому, что внутри меня теплилась крошечная искра надежды — что где-то там, за гранью реальности, меня кто-то ждёт.

Я поцеловала портрет — и разбудила свою судьбу.

— Знаешь, — говорю я, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая край неба в густой, фиолетовый закат. — Я всё ещё иногда думаю: а что, если бы я тогда не пошла на ту экскурсию?

Вопрос, который я задавала себе много раз. В первые месяцы — с ужасом, представляя, как сложилась бы моя жизнь, если бы я осталась дома. Потом — с лёгкой грустью, осознавая, какой тонкой была нить судьбы. Сейчас — с тихой благодарностью за то, что всё сложилось именно так.

— Но ты пошла, — Алекс целует меня в висок. Его губы тёплые, мягкие. Он делает это каждый вечер — целует меня в висок, когда мы сидим на веранде. Это стало нашим ритуалом. — Ты пошла, Анна. Ты всегда идёшь — даже когда страшно, даже когда не знаешь, что ждёт впереди. Это одна из причин, по которым я люблю тебя.

— Я могла остаться дома, — говорю я. — Была пятница, я устала после работы. Очень хотела просто заказать пиццу и лежать на диване.

— Но не осталась.

— Не осталась, — подтверждаю я. — Что-то внутри сказало мне: иди. Если не сейчас, то никогда. Я уже почти развернулась у входа — там была очередь, ветер, холодно. Но я подумала: «А вдруг? Вдруг там что-то важное?» И пошла.

— Я чувствовал тебя, — говорит он тихо. — В тот день. Я лежал в своём сне, и вдруг почувствовал что-то. Тёплое. Светлое. Я не знал, что это — но я потянулся к этому. Во сне. И ты поцеловала портрет.

— И ты проснулся.

Вилли шевелится во сне, почмокал губами и снова затих. Я смотрю на его личико — такое безмятежное, доверчивое, беззащитное — и чувствую, как сердце наполняется любовью, которая, кажется, может разорвать грудную клетку.

И я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло — то самое, с которого всё началось. То самое, которое я впервые почувствовала, когда увидела его портрет. То самое, которое согревало меня тем летом, когда он исчез, и я думала, что всё потеряно. То самое, которое вернулось, когда он опустился на колени среди белых роз.

То самое, которое будет гореть во мне вечно.

Закат догорает. Небо на востоке темнеет, зажигаются первые звёзды. Где-то в лесу кричит ночная птица. В замке зажигаются огни — слуги готовят ужин, в каминах трещит огонь, золотой свет льётся из окон, разгоняя сумерки.

Алекс садится в кресло рядом со мной, берёт мою руку в свою. Его пальцы переплетаются с моими — тёплые, сильные, родные. Мы сидим молча, глядя, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом.

Вилли вздыхает во сне и прижимается щекой к моей груди. Маленький кулачок разжимается, хватая мой палец.

— Я люблю тебя, — говорит Алекс тихо.

— Я люблю тебя, — отвечаю я.

И я знаю: это только начало. Впереди — вся вечность.

Мы будем смотреть, как растёт наш сын. Как он делает первые шаги, как произносит первые слова, как учится летать — потому что Алекс уже строит маленькие крылья, которые подарит ему на первый день рождения. Мы будем смотреть, как он становится мужчиной, как находит свою истинную пару, как дарит нам внуков.

Мы будем жить в этом замке — восстанавливая его, наполняя жизнью, любовью и смехом. Мы будем путешествовать — по мирам и временам, потому что драконья магия позволяет перемещаться между ними. Мы будем по - тихоньку стареть.

Мы будем любить друг друга — каждый день, каждый час, каждую секунду.

И каждый вечер, когда закат будет окрашивать небо в розовый, мы будем сидеть на этой веранде — вдвоём или в окружении детей и внуков — и смотреть, как солнце уходит за горизонт. И будем счастливы.