9

Я провалилась в сон, как в тёплую, тягучую смолу — без сопротивления, без страха, с одной только мыслью о нём, пульсирующей в висках в такт сердцебиению. Сознание выключилось не сразу — сначала был полумрак, мерцание огня сквозь опущенные веки, ощущение его рук, которые ещё сжимали мои бёбра несколько мгновений назад, запах его кожи, смешанный с моим собственным.

А потом — темнота.

И в этой темноте — призывный свет.

Я открыла глаза, ещё не понимая, где я. Но тело уже знало — каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервным окончанием. Этот запах — воска, старого дерева и чего-то неуловимо древнего, магического, — я бы узнала из тысячи. Это был его запах. Запах его мира.

Я стояла в дверях спальни. Той самой.

Камин полыхал в полную силу — огонь взметался почти до потолка, пожирая огромные поленья с жадностью, которая не снилась обычным дровам. Пламя плясало, отбрасывая на стены причудливые тени, и в этом пляске угадывались крылья, морды, изгибающиеся драконьи тела. Свечи в тяжёлых серебряных канделябрах — их было восемь, я пересчитала, — горели ровным, немигающим светом. Воск стекал по серебру длинными застывшими каплями, и этот процесс завораживал.

Балдахин над кроватью был задёрнут — тяжёлый тёмно-бордовый бархат с золотой вышивкой, которая в свете огня казалась живой. Я видела фрагменты узора: драконы, переплетённые с мечами, геральдические лилии, звезды. Ручная работа, которая заняла у мастериц годы.

Ковёр на полу — огромный, персидский, мягкий, утопавший в ворсе по щиколотку — заглушал шаги. Стены, обитые тиснёной кожей тёмно-зелёного цвета, напоминали о древних библиотеках и тайных советах.

Но главным в этой комнате был он.

Алекс стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку. Мрамор был белым с тёмными прожилками — каррарский, самый дорогой, редкий. На полке стояли часы — старинные, бронзовые, с фигурками драконов вместо кукушки.

Он был в белой рубашке. Дорогой, тонкой, почти прозрачной в свете огня — льняной батист, сшитый на заказ, с манжетами, расшитыми золотыми нитями. Рубашка была расстёгнута почти до пояса, открывая смуглую грудь, на которой блестели капельки пота — или вина. Чёрные волосы, влажные после душа, падали на плечи свободными, слегка вьющимися прядями. Несколько — на лицо, обрамляя острые скулы и волевой подбородок.

Он держал бокал. Тяжёлый хрусталь, рубиново-красное вино, которое плескалось о стенки медленными, тягучими волнами. Он не пил — просто держал, грея ладонью, и смотрел на огонь.

Услышав мои шаги — хотя я ступала абсолютно бесшумно, босая, по толстому ковру, — он поднял голову.

И мир остановился.

В его глазах вспыхнул голод. Я видела, как зрачки расширились, поглощая радужку, как зажглись золотые искры, танцующие в глубине. Этот взгляд обжёг меня на расстоянии — горячее, чем камин, чем солнце, чем адское пламя.

Я стояла на пороге, и всё, что было до этого мгновения — день на работе, встреча с заказчиком, дорога, переговоры, — сгорело дотла. Осталась только я, только он и воздух между нами, который потрескивал от напряжения.

— Ты опоздала, — сказал он.

Голос звучал низко, с лёгким рычанием, которое вибрировало где-то в груди. Это не было недовольство — это была констатация факта. Как если бы он сказал: «Ты дышишь» или «Ты жива». В его голосе слышалась древняя, звериная нота, которая заставила мурашки пробежать по моей спине.

— Я не знала, что у меня назначена встреча. — Я шагнула в комнату, и ковёр поглотил звук моего шага. — Меня задержали на работе.

— Я знаю.

Он отставил бокал — поставил его на каминную полку, аккуратно, но с твёрдостью, не оставляющей сомнений. Хрусталь звякнул о мрамор.

И он пошёл ко мне.

Каждое его движение было текучим, плавным, хищным. Он не шёл — он скользил по ковру, как тень, как зверь, который крадётся к добыче. Я видела, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки, как перекатываются плечи, как напрягаются пальцы, сжатые в кулаки.

Он остановился в шаге от меня. Так близко, что я чувствовала жар его тела. Так далеко, что между нами ещё мог поместиться кто-то третий. Но третьего не было. Никогда не будет.

— Я видел тебя, — сказал он, и его голос упал до шёпота. — Сквозь сон.

— Откуда…

— Я чувствую тебя, Анна. — Он поднял руку и коснулся моего виска — едва-едва, кончиками пальцев. — Ты — в моей голове. Ты — в моей крови. Ты — в каждой чёртовой секунде моего дня.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Ты была с другим мужчиной, — продолжил он, и в голосе зазвенела сталь. — Я чувствовал его запах на тебе даже сквозь ткань миров. Это свело меня с ума.

Я сглотнула. Горло пересохло.

— Это был деловой обед, — сказала я. — Он — заказчик. Проект, который я веду.

— Мне всё равно, кто он. — Его глаза горели золотом — в упор, безжалостно. — Мне плевать на его имя, его статус, его намерения. Ты пахнешь им. Чужим одеколоном. Чужим вниманием. Чужими прикосновениями — пусть даже случайными.

— Я не касалась его!

— Этого достаточно. — Он провёл пальцами по моей щеке — обжигающе горячими. — Мне достаточно знать, что он смотрел на тебя. Что его глаза касались твоей кожи. Что его мысли были грязными.

— Алекс…

— Ты — моя. — Его пальцы сжали мои плечи — не больно, но уверенно. Собственнически. Я почувствовала, как его ладони обхватывают мои плечи, как большой палец вдавливается в ямочку у ключицы. — И я не потерплю, чтобы кто-то прикасался к тебе. Даже смотреть в твою сторону — уже слишком.

— Ты ревнуешь? — Я посмотрела на него удивлённо.

— Я — дракон. — Он наклонился, и его губы коснулись моего уха. Я почувствовала его дыхание — горячее, влажное, с лёгким привкусом вина. По телу пробежала дрожь, от макушки до пят. — А драконы — собственники. Мы не делимся. Никогда. Ни с кем.

— Но я не твоя вещь. — Я пыталась говорить твёрдо, но голос дрожал.

— Нет. — Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — Ты — не вещь. Ты — моя женщина. Это гораздо важнее.

Он взял моё лицо в ладони — обеими руками, бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Его большие пальцы погладили мои скулы, стирая невидимые следы чужого внимания.

— Ты пришла ко мне с запахом другого, — сказал он тихо. — И я не могу этого вынести. Ты — моя. Каждая клетка твоего тела. Каждая секунда твоего дня. Каждая мысль.

— Я думала о тебе, — прошептала я. — Каждую минуту.

— Этого мало. — Его глаза горели огнём. — Я хочу быть в твоей голове всегда. Я хочу вытеснить всех, кто был до меня. Я хочу, чтобы ты забыла, как дышать без меня.

— Ты…

— Ты нарушила правило, Анна. — Его голос понизился до шепота — низкого, вибрирующего, опасного. — Правило номер один: ты не принадлежишь никому, кроме меня.

— Какое наказание? — выдохнула я.

Его губы растянулись в усмешке — той самой, опасной, от которой у меня подкашивались колени.

— Ты узнаешь.

В следующую секунду его руки скользнули под мои колени и поясницу, и он подхватил меня — легко, будто я ничего не весила. Мои руки сами обвились вокруг его шеи, прижимая нас друг к другу. Я чувствовала его сердце — оно билось сильно и ровно, как барабан, задающий ритм древнему танцу.

Он понёс меня к кровати. Каждый шаг отдавался во мне предвкушением. Я смотрела на его лицо — напряжённое, сосредоточенное, с горящими глазами, — и понимала, что пропала. Что я хочу его. Что я хочу этого наказания. Что я отдам всё, чтобы быть его.

Он бросил меня на покрывало. Тяжёлый бархат пружинисто принял моё тело. Я откинулась на подушки — их было много, целая гора, взбитых и пахнущих лавандой, — и посмотрела на него снизу вверх.

Он нависал надо мной. В свете камина его фигура казалась огромной — тень закрывала полпотолка, плечи расправились, заполнив собой весь обзор. Его глаза горели — в них бушевало пламя, древнее, золотое, почти белое.

— Ты хочешь меня, Анна? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Да, — выдохнула я.

— Плохая девочка. — Он усмехнулся и рванул ворот моего халата.

Шёлк разошёлся с мокрым, рвущимся звуком. Пуговицы — мелкие, перламутровые — брызнули в разные стороны, застучали о паркет, закатились под кровать. Халат распахнулся, обнажая меня перед ним.

Он смотрел. Долго. Жадно. Его взгляд скользил по моему телу — от губ к шее, от шеи к груди, от груди к животу, ниже. Каждая точка, которой касался его взгляд, загоралась огнём.

— Какое же тебе полагается наказание, Анна? — задумчиво произнёс он, медленно обводя пальцем контур моей ключицы. — За то, что позволила чужому мужчине смотреть на тебя. Что сидела с ним за одним столом. Что улыбалась ему.

— Это была деловая улыбка, — прошептала я. — Ты не представляешь, как она меня мучает.

— Я накажу тебя, — сказал он. — Я заставлю тебя забыть его имя. Я заставлю тебя забыть, как пахнет его одеколон. Я заставлю тебя помнить только меня.

И он выполнил обещание.

Той ночью он брал меня снова и снова.

Сначала — медленно, мучительно, заставляя меня просить, умолять, выкрикивать его имя. Он останавливался на самом краю, дразнил, отступал, смотрел, как я извиваюсь под ним, и улыбался этой своей дьявольской улыбкой.

Потом — яростно, дико, как зверь. Он вбивался в меня, рычал, кусал плечи, оставлял засосы на шее, на груди, на внутренней стороне бёдер. Он переворачивал меня, поднимал, прижимал к стене, сажал на себя. Каждая мышца моего тела ныла от напряжения и удовольствия.

Я кричала. Я плакала. Я смеялась. Я теряла сознание от оргазмов — и просыпалась оттого, что он входил в меня снова, продолжая наказание, доводя до исступления, стирая всё, кроме своего имени.

Он шептал мне слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные. Я не понимала их значения, но чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами, которые было не разорвать.

Он гладил мои волосы, когда я обессиленно падала на подушки, и тут же заставлял подняться, чтобы продолжить. Он пил вино из моего пупка и слизывал капли с моего живота. Он ставил клейма поцелуев на каждый сантиметр моего тела — даже на подушечки пальцев, даже на внутреннюю сторону запястья, где бился пульс.

Когда всё закончилось — когда я уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, когда дыхание вырывалось из груди всхлипами, — он привлёк меня к себе, укрыл покрывалом и поцеловал в макушку.

— Теперь ты запомнишь, — прошептал он мне в волосы. — Чья ты.

— Я запомню, — ответила я, проваливаясь в темноту. — Навсегда.

Последнее, что я помнила перед тем, как сон накрыл меня с головой — его рука на моём животе, горячая, тяжёлая, собственническая, и голос, который прозвучал уже на границе реальности:

— Навсегда, Анна. Теперь мы связаны навсегда.