52

Вадим не звонил из СИЗО уже пять дней. Я в сотый раз за вечер разблокировала экран — ни пропущенных, ни сообщений от него не было.

Адвокат обещал вытащить его как можно скорее, клялся, что теперь настоящий виновник понесёт наказание. Но дни тянулись, а новостей всё не было. Паника подступала крупным комком к горлу. Я решительно взяла телефон, открыла список контактов, и стала искать номер адвоката Вадима.

Однако телефон неожиданно зазвонил прямо в руке, заставив меня вздрогнуть. На экране высветился номер няни, которая вот-вот должна была прийти сидеть с Мирой.

— Арина Викторовна, простите ради бога! — голос срывался. — Я слегла с гриппом. Температура сорок, встать не могу. Сегодня никак…

— Поняла, лечитесь, — механически ответила я, сбрасывая вызов.

Мысль об адвокате тут же вылетела из головы. Теперь мне нужно было позвонить в офис и предупредить о том, что сегодня меня не будет. И чтобы они отменили совещание, которое было запланировано на сегодня.

Мира лежала в детской качели и внимательно разглядывала пластиковых слоников, которые висели прямо перед ней на специальной растяжке. Я тяжело опустилась на диван и стала наблюдать за девочкой. Сегодня всё пошло не по плану. Но я даже немного рада тому, что мне пришлось остаться дома. Ведь чувствовала я себя неважно с самого утра.

Девочка подняла голову, поймав мой взгляд, и вдруг улыбнулась — широко, беззубо, доверчиво. И эта ямочка на правой щеке, этот прищур серых глаз… У меня болезненно сжалось сердце. Как бы я себя ни убеждала, сколько бы злости ни копила внутри, природа брала свое. Это была копия Вадима. Маленькая, теплая, пахнущая молоком копия человека, который разрушил мою жизнь.

Я так отчаянно пыталась держать дистанцию. Напоминала себе, что Мира — плод измены, предательства. Но сейчас, глядя, как малышка счастливо гулит, протягивая ко мне свои крошечные пухлые ручки, я поняла: я провалилась. Я всё-таки привязалась к ней. Безумно, вопреки всему своему разуму. К этому незаконному, внебрачному ребенку собственного мужа.

День утонул в рутине. Подгузники, молочные смеси, стирка, мытье полов, готовка, глажка пеленок. К вечеру руки дрожали от усталости, спину ломило, а голова казалась пустой. Когда Мира наконец уснула после долгого укачивания, я прилегла рядом на диване, просто чтобы дать ногам десять минут отдыха, и отключилась мгновенно.

Проснулась я от того, что кто-то нежно гладил меня по волосам. Движение было таким знакомым, таким родным, что тело отозвалось раньше мозга. По спине пробежала волна тепла. Я медленно открыла глаза.

Надо мной сидел Вадим.

Он выглядел осунувшимся, похудевшим, щетина делала лицо жестче, но он улыбался. Той самой своей обезоруживающей улыбкой, от которой когда-то была без ума половина нашего офиса.

— Привет, родная, — тихо сказал он. — Меня отпустили. Всё закончилось.

Сонный мозг отказывался воспринимать информацию адекватно. Предательство? Развод? Тюрьма? Всё это показалось далеким бредом. Есть только родной запах его парфюма, тепло его ладони на затылке и то, что он дома. Я всхлипнула и бросилась ему на шею, обвивая руками так крепко, словно боялась, что он растворится. Господи, как же я скучала по нему!

А потом реальность ударила наотмашь. Словно ледяной водой окатили.

Его слова догнали сознание. Всё закончилось. Развод. Измена. Деньги фирмы, которые едва не сгорели из-за подставы.

Я дернулась назад, упираясь ладонями ему в грудь. Резко села, разрывая объятие. Между нами внезапно оказалось расстояние в метр пустого пространства, заполненное тяжелым дыханием.

— Ты чего? — растерянно спросил Вадим, опуская руку.

— Ничего, — сказала я и встала с дивана слишком резко.

Чтобы занять трясущиеся пальцы, я начала машинально собирать разбросанные игрушки и детские вещи.

— Я рада, что тебя выпустили. Что адвокат сдержал слово. Сашу накажут? — спросила я, даже не глядя на Вадима.

— Задержали сегодня днем, — глухо ответил он. — Будет суд. Ему конец, Ариш. Десять лет минимум.

— Хорошо, — кивнула я, продолжая методично складывать ползунки. — Это хорошо. Справедливость восторжествовала.

Повисла тишина. Слышалось только дыхание спящей малышки. Я стояла к спиной к Вадиму, напряженная, как струна.

— Ты голодный? — спросила я, не оборачиваясь. Голос предательски дрогнул. — В СИЗО ведь кормили… наверное, ужасно.

— Ужасно, — хрипло подтвердил он. — Я бы с радостью поужинал дома.

— Сейчас разогрею тебе что-нибудь, пойдём на кухню.

Через десять минут мы сидели за кухонным столом. Перед Вадимом дымилась тарелка густого борща со сметаной, рядом лежал кусок свежего бородинского хлеба. Он ел жадно, шумно, закрывая глаза от удовольствия.

— Божественно, — выдохнул он, вытирая рот салфеткой. — Я забыл, какой у тебя талант. Никто в целом мире не умеет готовить так, как ты. Ни одна женщина.

От этого простого «как ты» у меня защипало в носу. Всё выглядело чудовищно, невыносимо нормально. Обычный семейный ужин. Уставший муж вернулся с работы — ну, почти с работы — и жена кормит его ужином. На фоне мирно спит ребенок. Картинка идеальной семьи из рекламного буклета супермаркета.

Вот только реальность была совсем иной. Мне стало так горько, что перехватило горло. Ком поднялся вверх, обжигая носоглотку. Глаза моментально заволокло влагой. Если он увидит эти слезы, если поймет, что я всё еще люблю его — я просто не выдержу унижения.

— Я… сейчас, — выдавила я, вскакивая.

Я метнулась в ванную комнату, плотно прикрыла дверь, щелкнула шпингалетом и медленно сползла по кафельной стене прямо на пол. Закрыла лицо ладонями, и плотина рухнула. Я рыдала беззвучно, давясь слезами, содрогаясь всем телом. Обида была такой острой, физической, будто мне снова вонзили нож между ребер. Наша семья рухнула. Этот светлый, любимый мужчина предал меня самым грязным способом. И никогда, никогда уже не будет так, как раньше. Никогда он не поцелует меня перед сном, никогда мы не поедем в отпуск вдвоём, а наш малыш будет вынужден расти в неполной семье.

Это, возможно, наш последний совместный ужин. Эпитафия нашему браку. Впереди — холодные кабинеты юристов, раздел имущества и штамп в паспорте «расторгнут».

Когда слезы кончились, оставив лишь тяжелую, пульсирующую боль в висках, я плеснула в лицо холодной воды, промокнула покрасневшие веки бумажным полотенцем и посмотрела на себя в зеркало. Вытерла остатки туши. Глубоко вздохнула, пытаясь вернуть лицу привычное, каменное выражение.

Я вышла из ванной. Вадим стоял у окна в спальне и качал на руках дочь.

— Я постелю тебе на диване, — тихо сказала я. — Тебе нужно выспаться.