Глава 14 · Первый удар по детям

После «почти» в кабинете всё стало хуже. И лучше. Хуже — потому что теперь мы оба знали, насколько тонкая между нами перегородка. Лучше — потому что больше не было нужды притворяться перед собой. Я хотела его. Не абстрактно, не литературно, не «он мне нравится, и это тревожит», а по-настоящему, по-женски, мучительно, глупо. Хотела его голос рядом, его руки на себе, его взгляд не через стол, а ближе, его честность — только для меня, его опасную, взрослую силу — не как защиту «сотрудника», а как право быть рядом. И именно поэтому я держалась на работе так безупречно, будто мне платили за личную аскезу.

С Максимом мы больше не оставались вдвоём без надобности, не задерживались у двери, не позволяли лишних интонаций, не заходили в опасные разговоры. Он снова называл меня «Мирская», я его — «Максим Андреевич». Снаружи — образцовая деловая дистанция. Внутри — полыхающий склад боеприпасов. Орлова смотрела на нас с выражением лица «оба идиоты, но хотя бы функциональные» и, кажется, была единственным человеком в радиусе километра, кто видел всё без слов.

На четвёртый день после того почти-поцелуя Илья перешёл к новому этапу войны. Он подал заявление в органы опеки. Я узнала об этом в 13:40, когда мне позвонили из квартиры. Там была Лера, голос — слишком ровный, а значит, она на пределе.

— Мам.

— Да, солнце.

— Тут какие-то женщины пришли.

У меня похолодели руки.

— Какие женщины?

— Одна в сером пальто, другая с папкой. Они сказали, что из опеки. И хотят посмотреть, как мы живём.

Я встала так резко, что кресло отъехало назад.

— Ты им открыла?

— Нет. Я умная, между прочим.

Вот в этот момент я чуть не разрыдалась от любви к собственному ребёнку.

— Умница. Ничего не открывай. Я еду.

— Мам…

— Что?

— Они говорят, что если не откроем, это будет «зафиксировано как отказ от взаимодействия».

Сволочи. Я уже хватала сумку, когда подняла голову и увидела в дверях Гранта. Он, видимо, услышал по голосу или просто прочитал всё по лицу.

— Что случилось?

— Опека, — выдохнула я. — Илья подал что-то. Они пришли к детям домой. Сейчас.

Не помню, как закончилась следующая минута. Правда. Всё происходило слишком быстро. Грант взял телефон, коротко бросил кому-то: «Ремезова ко мне. Срочно. Машину ко входу. Сейчас». Потом посмотрел на меня.

— Поехали.

— Я сама…

— Поехали, Алина.

Не приказ, не давление, просто констатация. И я снова пошла за ним, потому что в моменты, когда у тебя отбирают чувство почвы под ногами, очень трудно отказаться от человека, который эту почву умеет быстро организовать.

В машине я звонила Лере каждые две минуты. «Не открывай». — «Не открываю». — «Мила где?» — «Со мной». — «Егор?» — «Тоже». — «Все вместе?» — «Да, мам». — «Умница». Рядом, напротив, сидел Грант и писал кому-то сообщения с такой скоростью, будто у него отдельный канал связи с реальностью. Через пять минут он поднял глаза.

— Ремезов уже едет туда. До вас будет почти одновременно.

— Спасибо.

— Не сейчас.

Я кивнула, потом не выдержала:

— Он что, решил доказать, что я плохая мать?

— Он решил создать документальную базу под будущую стратегию, — холодно ответил Максим. — Обычный заход: нестабильная среда, съёмное жильё, эмоциональное состояние матери, давление на детей, намёк на «опасное новое окружение».

Я медленно повернулась к нему.

— «Новое окружение»?

— Если он захочет, он попытается использовать и это.

Мне стало холодно. По-настоящему.

— То есть вас.

— Да.

Мы молчали секунд десять. Потом я спросила:

— Вы жалеете теперь, что вообще подошли ко мне?

Он посмотрел так, что стало почти стыдно за вопрос.

— Нет.

И снова это его проклятое спокойствие. Без красивых обещаний, без «я всё решу». Просто — нет. Иногда этого достаточно, чтобы женщина в критическом состоянии почти сломалась от чувства благодарности.

У подъезда стояли две женщины. Одна действительно в сером пальто, вторая — с папкой. Рядом уже был Ремезов, и, судя по его лицу, разговор шёл не в пользу опеки. Я вылетела из машины раньше, чем водитель успел открыть дверь.

— Я мать детей, — сказала я резко. — Что происходит?

Женщина с папкой повернулась.

— Алина Сергеевна Мирская?

— Да.

— Нам поступил сигнал о возможной дестабилизации условий проживания несовершеннолетних после резкого изъятия детей из привычной семейной среды…

— Изъятия? — переспросила я тихо. — Вы сейчас серьёзно?

— Мы обязаны проверить.

— На основании анонимного сигнала, — вмешался Ремезов ледяным голосом. — Без предварительного уведомления, при отсутствии признаков непосредственной угрозы детям и без присутствия законного представителя на месте. Прекрасное начало, коллеги.

Женщина в сером поджала губы.

— Мы действуем в интересах несовершеннолетних.

— Нет, — сказала я. — Вы действуете в интересах очень конкретного мужчины, который решил через вас напугать моих детей.

Рядом со мной встал Грант. Молча. Но очень заметно. Обе женщины посмотрели на него, узнали, конечно, и атмосфера тут же изменилась.

— Максим Андреевич, — слегка растерялась дама с папкой. — Мы не знали, что вы…

— Что я что? — спокойно спросил он. — Стою рядом с женщиной, в чью дверь вы ломитесь по заказу её бывшего мужа?

О, господи. Ремезов даже кашлянул в сторону, скрывая, кажется, удовольствие. Женщина в сером собралась:

— Мы никому не подчиняемся, кроме закона.

— Замечательно, — сказал Грант. — Тогда действуйте строго по нему. И очень аккуратно подбирайте следующую бумагу, которую подпишете в этой истории.

Вот это уже было откровенно страшно. Даже мне. Через семь минут формальности были переиграны: мы договорились о проверке в другой день, официально, с уведомлением, в моём присутствии и с участием юриста. Обе женщины ушли быстро, почти раздражённо, почти проиграв. Я стояла у подъезда и чувствовала, как у меня дрожат колени. Не от страха уже — от отката.

— Идите к детям, — тихо сказал Ремезов. — Я вам потом позвоню.

Я кивнула и пошла вверх, почти бегом. Когда дверь открыла Лера, я увидела сразу всех троих: Мила с зайцем, Егор с кухонным ножом в руке. Я замерла.

— Это ещё что⁈

Сын испуганно посмотрел на нож.

— Я, если что, защищать собирался.

Я прижала ладонь к глазам, потом забрала у него нож и крепко обняла всех троих сразу.

— Больше никогда так не делай, слышишь? — прошептала я Егору.

— Но если бы они зашли…

— Они не зайдут. Пока я жива — никто к вам не зайдёт без меня.

Вот это была клятва. Не фигура речи, не красивый жест. Клятва матери.

Когда через двадцать минут я вышла обратно в подъезд, чтобы поговорить с Ремезовым и Грантом, юрист уже уехал. Остался только Максим. Он стоял у окна на лестничной площадке и курил. Я впервые видела у него сигарету.

— Вы курите? — спросила я.

Он обернулся, потушил сразу.

— Только в исключительных случаях.

— Я, видимо, очень исключительный случай.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Ваш муж не понимает, когда надо останавливаться.

— Он никогда этого не понимал.

— Понимаю.

Я устало прислонилась к стене.

— Нет, Максим. Вы понимаете слишком хорошо. И меня это уже начинает пугать.

Он шагнул ближе.

— Чем?

Я усмехнулась без радости.

— Тем, что я всё чаще чувствую: рядом с вами мне безопасно.

Он молчал.

— А это, — продолжила я, — после такого брака очень плохой симптом. Потому что именно на «безопасно» я могу рухнуть быстрее, чем на любовь.

Грант подошёл ещё ближе. Теперь между нами была только лестничная площадка, вечер, вымотанность и то, что давно трещало по швам.

— Тогда не падайте сегодня, — сказал он тихо. — Вы и так еле стоите.

И я бы, наверное, снова ушла. Спряталась. Сделала вид, что ничего не происходит. Но именно в эту секунду в квартире за моей спиной заплакала Мила. Я закрыла глаза, сделала шаг назад.

— Мне надо к детям.

— Да, — сказал он.

Я уже взялась за ручку двери, когда услышала:

— Алина.

Я обернулась.

— Не благодарите меня больше, — произнёс Максим. — Просто однажды перестаньте делать вид, что между нами ничего нет.

И ушёл. А я осталась стоять в полутёмном подъезде, с ребёнком за дверью, бывшим мужем в состоянии войны и сердцем, которое больше не собиралось слушаться никакой логики.