Глава 4 · Условие выживания

Встреча проходила в закрытом клубе на Пречистенке, где даже официанты двигались так тихо, будто им за это отдельно платили.

Итальянцы оказались троими мужчинами в дорогих пальто, с идеальными улыбками, яркой жестикуляцией и тем особым искусством говорить одновременно о бизнесе и удовольствии, будто одно без другого вообще не существует.

Максим Грант рядом с ними выглядел особенно контрастно. Они — тепло, пластика, манеры. Он — лед, контроль и сталь под кожей.

Я сидела чуть сбоку, держала документы, фиксировала реплики, подключалась там, где требовался нюанс перевода. Сначала всё шло ровно. Даже слишком.

Но потом один из итальянцев, седой синьор в кашемировом шарфе, вдруг усмехнулся и сказал по-итальянски: — Signor Grant, с вами очень трудно вести дела. Вы как будто не договариваетесь, а проверяете людей на прочность.

Я перевела без искажений.

Грант даже не моргнул. — Это и есть переговоры, — ответил он.

Тот улыбнулся шире. — Нет. Переговоры — это когда обе стороны хотят остаться довольны.

Я снова перевела.

Максим откинулся на спинку кресла. Медленно сцепил пальцы. И произнёс: — Скажите синьору, что я не работаю ради чужого удовольствия. Я работаю ради результата.

Я перевела. В комнате стало чуть холоднее.

Седой итальянец хмыкнул. Посмотрел на меня. Потом снова на Гранта. — А вы всегда говорите за него с таким лицом, будто готовы либо подписать контракт, либо убить кого-то вилкой?

Я замерла. Потому что сказано это было шутливо. Но слишком точно. И прежде чем я успела смягчить формулировку, Грант произнёс: — Переводите дословно.

О, прекрасно.

Я перевела. Итальянцы рассмеялись. Все трое. Я перевела и это выражение лицом. Без слов.

А Максим Грант вдруг посмотрел на меня так, как будто впервые увидел не только функцию, но и человека с нервной системой.

— Ответьте, — сказал он.

— Что именно?

— Своим лицом вы действительно хотите кого-то убить?

Итальянцы с интересом ждали. Я чувствовала себя на грани чего-то очень странного.

— Только в исключительных случаях, — спокойно ответила я на итальянском. — Например, когда мужчины путают деловые переговоры с плохо скрытым флиртом.

Секунда тишины. Потом снова смех. Громче прежнего. Седой итальянец даже хлопнул ладонью по столу. — Вот теперь я понимаю, почему вы взяли именно её, signor Grant. У неё ваш темперамент. Только красивее оформленный.

Максим ничего не ответил. Но уголок его рта едва заметно дрогнул. И я вдруг поняла, что только что не просто выдержала встречу. Я в ней выиграла.

Контракт, кстати, не подписали. Но не сорвали. А в логике Гранта это уже было почти похвалой.

На обратной дороге он молчал. Я тоже.

За окном тянулась Москва — вечерняя, мокрая, дорогая, хищная. Огни отражались в стекле, и временами я видел в нём наше двойное отражение: меня — собранную, с прямой спиной, и его — неподвижного, как будто вырезанного из тьмы.

— Вы неплохо держались, — сказал он наконец.

Вот так просто. Без лишних интонаций. Но я почему-то сразу поняла, что для него это эквивалент бурных оваций.

— Спасибо.

— Но больше не позволяйте себе импровизировать без оценки рисков.

— Если бы я не импровизировала, он бы продолжил меряться харизмой вместо обсуждения цифр.

— Возможно, — согласился он. — Но вы слишком быстро переходите в атаку.

Я усмехнулась. — Жизнь ускорила.

Он посмотрел на меня. Внимательно.

— Ваш муж?

— Бывший.

— Формально?

— Пока да. По сути — уже нет.

— Он опасен?

Вопрос был задан без сочувствия. Без мягкости. Но отчего-то прозвучал почти лично.

— Он влиятелен, — ответила я. — А мужчины такого типа считают, что если женщина ушла — её нужно либо сломать, либо вернуть в правильную позицию.

— И что выберет ваш?

Я смотрела на огни за стеклом. — Всё сразу.

Грант кивнул. Будто услышал ровно то, что ожидал.

— Тогда вам нужен юрист.

— У меня нет сейчас бюджета на хорошего юриста.

— Плохой вам не нужен.

— Согласна.

— Я дам контакт.

Я повернулась к нему. — Зачем?

— Потому что сотрудник, которого дёргают личным террором, — это плохая инвестиция.

Ах вот оно что. Конечно. Не забота. Не участие. Просто оптимизация ресурса. И всё равно — почему-то стало тепло. Что бесило отдельно.

— Я верну, — сказала я.

— Что?

— Услугу.

Он чуть прищурился. — Не спешите делать из любого действия долг, Мирская. Это утомляет.

Я отвернулась к окну. Потому что если бы посмотрела на него дольше, он бы, возможно, увидел слишком многое.

Когда я приехала к детям, было уже почти девять.

Женя сидела на кухне в моей временной квартире, ела роллы прямо из коробки и командовала моими детьми так, будто рожала их сама.

— Мать вернулась! — объявила она, увидев меня. — Живая? Целая? Не уволили?

— Пока нет.

Лера высунулась из комнаты: — Мам, тебе звонили сто раз.

— Кто?

— Папа. Потом какая-то женщина с ледяным голосом. Потом снова папа. Потом кто-то сказал «передайте Алине Сергеевне, что вопрос срочный».

Я скинула туфли. Прошла в кухню. Взяла телефон.

Двадцать семь пропущенных. Шесть от Ильи. Три от его помощника. Два с незнакомого номера. Одно сообщение от частной школы, где училась Лера. И ещё одно — от службы доставки цветов.

Я нахмурилась.

— Тебя кто-то добивается? — оживилась Женя. — Слушай, если это уже новый мужик, то ты слишком быстро вышла в тираж, я тобой горжусь.

— Это не мужик. Это мой бывший решил, что у меня не должно быть ни минуты тишины.

Я открыла сообщение от школы. «Просим срочно связаться с администрацией по вопросу дальнейшего финансового обеспечения обучения Леры Воронцовой.»

Я замерла. Потом ещё раз прочитала. Медленно. По словам. И всё поняла.

— Он ублюдок, — сказала я вслух.

— Что? — насторожилась Женя.

Я показала ей экран. Она прочитала. Выругалась так грязно, что Лера из комнаты крикнула: — Тёть Жень, я всё слышу!

— И запоминай, пригодится! — рявкнула подруга и снова повернулась ко мне. — Он что, решил через детей тебя додавить?

Я уже набирала номер школы.

Ответили быстро. Мягкий женский голос. Слишком вежливый. Слишком осторожный.

— Алина Сергеевна, добрый вечер. Мы просто хотели уточнить вопрос оплаты следующего триместра. Поступила информация, что счёт будет заморожен до отдельного распоряжения со стороны основного плательщика…

Основного плательщика. Я закрыла глаза. Конечно. Илья пошёл не ко мне. Он пошёл туда, где больнее. К детям.

— Я вас услышала, — сказала я. — Завтра вопрос будет закрыт.

— Благодарим. Мы очень ценим вашу семью и…

Я сбросила.

Женя уже всё поняла по моему лицу. — Сколько?

Я назвала сумму. Она присвистнула.

— Мда. У твоего бывшего чувство такта, как у экскаватора в детской.

— У него цель другая. Он хочет, чтобы я испугалась. Чтобы поняла, что без его денег дети не могут жить как привыкли. Чтобы я пришла и сказала: «хорошо, Илья, давай обсудим правила».

Женя отложила палочки. — И что будешь делать?

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон. В этот момент пришло новое сообщение. От Ильи. «Я предупреждал: не надо войны. Ты не одна страдаешь от своих решений.»

У меня в груди стало так тихо, что даже страшно. Потому что злость больше не кипела. Она затвердела.

— Я буду делать то, чего он не ожидает, — сказала я.

— А именно?

Я открыла переписку с Орловой. Нашла контакт, который она успела скинуть после встречи: «Юрист. Не благодарите.» И ниже имя: Александр Ремезов.

— Я перестану быть удобной, — ответила я.

Поздно ночью, когда дети уснули, а Женя уехала, я сидела на кухне и разбирала бумаги.

Свидетельства. Договоры. Копии счетов. Школьные документы. Медицинские карты. Старые доверенности. Всё, что могло пригодиться.

И в какой-то момент среди папок нашла тонкий конверт. Открыла. Внутри — фото. Мы с Ильёй. Лера маленькая, у него на плечах. Я — смеюсь. Смотрю на него так, будто в мире никого больше нет.

Я долго держала фото в руках. Потом перевернула. Сзади моей рукой было написано: «Счастье — это когда мы все вместе.»

И вдруг поняла, что в этой фразе была вся моя ошибка. Не «когда я жива». Не «когда меня любят». Не «когда меня уважают». А когда мы вместе. Любой ценой. Даже ценой себя.

Я медленно порвала фотографию пополам. Потом ещё раз. И выбросила.

В эту же секунду телефон коротко завибрировал. Номер незнакомый. Я уже хотела не брать, но что-то остановило.

— Да?

— Александр Ремезов. Мне написал Грант. Сказал, у вас срочно.

Я выпрямилась. — Да. Очень.

— Тогда завтра в восемь утра у меня. И сразу предупреждаю, Алина Сергеевна: если ваш муж решил играть в силовое давление через детей и деньги, мы не будем разговаривать с ним языком вежливых надежд. Мы будем разговаривать языком документов.

Я медленно выдохнула. — Именно это мне и нужно.

— Отлично. Тогда до завтра. И ещё: перестаньте бояться слова «суд». Такие мужчины на нём не заканчиваются. Они на нём впервые начинают понимать значения слова «нет».

Когда связь оборвалась, я сидела в темноте и думала только об одном: Максим Грант не просто дал мне контакт. Он понял Илью с первого описания. Почему? Откуда? И почему меня так тревожит мысль, что мужчина с ледяными глазами слишком хорошо знает, как именно ломают женщин внутри золотых клеток?