Глава 15

Мне нечего сказать. Я саму себя начинаю бояться, откровенно говоря. Чудовищных усилий стоит проглотить тысячу слов и десяток упрёков, чтобы сохранить хотя бы налёт адекватности. Ничего здравого не приходит в голову. Я на самом деле превращаюсь в истеричку. Похоже, первый рубеж уже был пройден и всё катится как по накатанной. – У меня нет слов. Теперь я не хочу это продолжать. – всё, на что меня хватает. Обида душит. Но хуже то, что душат слёзы! Никогда я не была плаксивой и чересчур эмоциональной, но последние дни меня, кажется, просто доконали. Я выхожу из дома, сбегаю попросту, прихватив телефон и ключи от машины. В голове нет никаких планов и понимания своих действий. Мне нужно было уйти. Мне нужно сбежать… Потому что иначе я скажу! Скажу то, после чего возврата к прошлому просто не будет! Самое мерзкое то, что мне хочется это сказать. Хочется выплюнуть в самодовольную морду мужа всё то, о чём он забыл, что предпочитает не вспоминать! Я не узнаю себя. Да, чёрт возьми, все привыкли, что травмированные, покалеченные и смертельно больные люди – особая каста. Нет ни чётких правил, ни границ, понимания, как выстраивать с такими общение и отношения. Да даже нет никаких правил поведения с ними! Казалось бы, поможешь парню с костылями, а он на тебя ушат помоев выльет, потому что ему твоя помощь не нужна была, потому что он воспринимает её через призму жалости и ущербности, а не как данность хорошего воспитания. Все разные. К любому нужен свой подход. Но как же достаётся их близким людям! И кто, кто об этом знает? Кто говорит, сколько раз на них срывают злость, обвиняют, оскорбляют, унижают и стыдят за здоровье и просто возможность ходить? А они это всё хавают, хавают, хавают… Потому что любят! Потому что дорожат и борются вместе! Потому что думают, что им лучше, что им легче. Каждую разбитую тарелку хочется вспомнить. Как Костя по пять раз на дню менял свои решения в ужине. Это унеси, это принеси, это уже не надо. Подойди, уйди. Хочу минет, хочу выпить, не хочу жить, не хочу никого видеть… Ад. Мой персональный ад, из которого, как я считала, мы выбрались вместе. Конечно, сама мысль о повторении чего-то подобного морально уничтожает меня. Да, ему было тяжело, невозможно тяжело! Но едва ли мне было легче. Особенно учитывая тот факт, что моя горячо любимая свекровь не вывезла и месяца жизни с нами и свалила вместе с мужем за бугор. Костя был невыносим! Невозможен! Отвратителен! Его родная мать не смогла вытерпеть, уехала под девизом: «Это твой крест, девонька». Спасибо хоть свёкр все расходы взял на себя и даже квартиру купил, в которой мы до сих пор живём. Царство ему небесное… Жалко дядю Толю. Хороший был мужчина. Тихий, спокойный, рассудительный, совсем немногословный. Инсульта не пережил. На одном из строительных объектов сердце прихватило так, что даже до больницы не успели довезти. И что? Роза Львовна даже после смерти мужа не вернулась к сыну. На похороны Костиного отца, я мужа по грязи тащила чуть ли не на себе! Колёса увязали в кладбищенской грязи, эта коляска только мешала, ей-богу! Тогда казалось, что я реально на горбу бы с меньшими усилиями к могиле отца Костю доставила, чем всё это. И кто был виноват? Я! Конечно же, я! Потому что я должна была договориться и всё организовать. Нас у ворот должны были друганы Кости встретить. Я их должна была собрать, оказывается! Яд. В мыслях чистейший яд и злоба. Чёрная, гнилая. Мне кажется, я чувствую её вонь. Так не может больше продолжаться. Пусть я не говорю это вслух, не рассыпаюсь в упрёках и обвинениях, а это всё равно меня уничтожает, потому что один чёрт разрастается внутри меня. Нужно отвлечься. Переключить мысли. Он ведь ничего такого не сказал. Я сама уже это в своей голове разогнала до обесценивания. Может, Костя вообще не это имел в виду… В самый последний момент я включаю поворотник и сворачиваю к дому Насти. Знакомый двор, старенькая пятиэтажка, облезлые качели, на которых мы качались вечерами. Здесь, кажется, ничего не изменилось за всё это время. Даже припаркованная у подъезда Таврия дяди Коли будто и не выезжала со двора. Мотор не глушу. Останавливаюсь. Звоню Дорофеевой в приложении, сомневаясь, что она не сменила номер. Да и, честно сказать, сомневаясь, что она ответит на звонок. После вчерашнего… Я ли это вообще была? – Да! – громкое и чёткое бьёт по ушной раковине. Я теряюсь. Молчу. Сама не знаю, что привело меня сюда. Тоска по прошлому, минутный порыв слабости или жажда в правде? Что сказать? – Надя? – звучит уже чуть тише и размереннее. – Ты тут? – Я… я у тебя под подъездом. – выдаю, пересиливая себя. – Да ну? Вчерашних разборок тебе было мало? – Вроде того. – Поднимайся. – звучит спустя некоторое время. – Выкинешь ещё какую-нибудь херню, я хоть скажу, что ты ко мне в дом вломилась и твои переломанные ноги – результат моей самообороны. Правый уголок губ дёргается. Опять хочется разреветься. Всё ведь могло быть иначе… Мы могли вместе добиться желаемого. Могли остаться подругами. Всё должно было быть иначе! …а может, иначе всё и было? Меня встречает растрёпанная Настя на своём лестничном пролёте. У неё забавные тапки на ногах и забавно-надутое выражение лица. Расцарапанного мной и кое-где воспалившегося лица. М-да уж. – Заходи. – с недовольной физиономией бросает она, делая шаг вглубь квартиры. Я медлю. Совсем не хочу туда идти. Пока поднималась, думала, смогу, а сейчас понимаю, что это тяжелее, чем я предполагала. – Не стоит. – не знаю, куда деть глаза. Я чувствую огромную вину и не совсем понимаю, за что именно. Будто интуитивно уже признаю, что пробелы в нашем прошлом были не столь однозначны. – Ты можешь сказать мне правду? Вчера ты и слова не сказала. Будто в шоке была. Будто впервые видела те фотографии, что мне Костя скинул. С того вечера, как ты его попросила помочь. По-мужски. – слова даются тяжело, но мне для самой себя важно хоть чем-то обосновать свой порыв приехать сюда и поговорить с той, от ненависти к которой я захлёбывалась годами. – Это ведь твоя квартира. Это не фотошоп, Настя. Но ты отреагировала так, словно впервые это увидела. Будто не знала. И ты названивала и написывала вчера Косте. Я всё прочитала. Почему ты написала, что он лжец?