Глава 46

Квартира превращается в поле битвы с воспоминаниями. Цепляюсь за последнюю рубашку Кости, будто вымещая на ней всю свою тревогу. Комкаю ткань, точно избавляясь от призраков прошлого. С глаз долой – из сердца вон. Хотя разве можно так просто выкинуть из сердца человека, который когда-то был целым миром? Вещи летят в коробки, словно под аккомпанемент невысказанных обид. Я вижу, как Настя борется с чем-то своим, личным, отражающимся в каждом жесте. Её глаза мечут молнии, когда она запихивает в чемодан Костин любимый свитер, что я ей передаю. Закончив, мы падаем на диван. Шампанское, охлаждённое до звона стекла, обещает хоть какое-то облегчение. Настя откупоривает бутылку с таким остервенением, словно выпускает на волю свои самые сокровенные тайны. – За то, чтобы прошлое оставалось в прошлом, – шепчет она, поднимая бокал. В её голосе слышится и боль, и надежда. Я чокаюсь с ней, понимая, что сегодня мы обе избавлялись от груза, который слишком долго тянул нас на дно. Возможно, уже не так уж и важно, кто был прав много лет назад? Может, прошлое на самом деле должно оставаться в прошлом? – Ты же не любила его? – пузырьки щекочут горло. Я не свожу глаз с Дорофеевой. – Кого? – Мужа моего. Бывшего. – Да перестань ты. – морщится она. – Он мне даже никогда не нравился. Несмотря на то что Настя говорит уверенно, я всё равно чувствую себя обманутой. По ощущениям всё совсем не так. Даже сегодня я чувствовала исходящие от неё вибрации, во время сборов Костиных вещей. – Я не хочу ругаться и выяснять отношения. – торгуясь с самой собой, я принимаю очень важное для себя решение. – Считай, что мы зарыли топор войны. Я просто хочу понимать… Чего я не видела? Чего не понимаю сейчас? – Костя не одной тебе попортил жизнь. Давай на этом и остановимся. – она отставляет бокал в сторону, будто собираясь сбежать. – Да брось. – фыркаю я. – Какой уже смысл что-то скрывать? Мы развелись с Камом. С тобой вышли на тропу примирения. К чему эти тайны? Что изменится оттого, что ты скажешь, чем и кому Костя ещё жизнь попортил? – Что изменится? – она грустно усмехается. – Всё изменится. Ты не понимаешь, Надя… – качает головой, словно борясь с собой. – Если я тебе доверюсь, ты же побежишь к Каминскому выяснять отношения! Или поставишь мои слова под сомнение и начнёшь копаться в прошлом. А вот эти копания, раскопки могут разрушить мои отношения. Их и так портят эти тайны! Сейчас, когда свадьба всё ближе, я просто с ума схожу… Я не понимаю, о чём она говорит и чего боится. Я ведь уже сказала Саше, её будущему мужу, что Настя в трусы к моему на тот момент мужу лезла, что ещё? Свадьбу не отменили, всё нормально у них. Саня схавал её оправдания. Что может быть хуже? Чего ей ещё бояться? – Ты думаешь, что твои отношения разрушу я? А ты не думаешь, что уже их сама разрушаешь этими тайнами? – Тоже мне, философ нашёлся. – хмыкает та, вновь потянувшись к бокалу. – Я сама всё понимаю. У меня был вагон времени, чтобы во всём признаться… Она смолкает, а я решаю немного пооткровенничать: – Какая сейчас последняя версия причины нашего развода с Костей? Настя неопределённо качает головой, но мне конкретика и не требуется. – Из-за его нечестности мы развелись. Не из-за помешательства Алёны, не из-за его матери, не из-за возможной неверности… А именно потому, что он от меня постоянно что-то скрывал. Я о стольких вещах узнавала последняя, а вместо оправданий принятого в одиночку решения, что касалось и меня, слышала чуть ли: «Это не твоё дело». В семье не должно так быть, я считаю. Нельзя важные решения принимать в одиночку, а потом просто ставить человека перед фактом, вынуждая смириться. Ты делаешь то же самое, Насть. Принимаешь решения за вас двоих, оберегая ваш мирок от правды. – в её глазах плещется страх. Она, словно загнанный зверь, ищет лазейку для бегства, бегая взглядом по сторонам. – Ты не понимаешь, Надя… есть вещи, которые лучше похоронить в самой тёмной утробе прошлого. Он не простит… Я усмехаюсь, чувствуя себя патологоанатом, которому предстоит вскрытие: – Нет, Насть, это ты не понимаешь. Тайны всё разрушают. Это всё равно, что ложь. И если ты хочешь построить что-то настоящее с Сашей, тебе придётся ему признаться во всём. В конце концов, это нечестно по отношению к нему. У него должен быть выбор. Дорофеева протяжно выдыхает и будто балласт сбрасывает: – Матвей и Костя подкинули ему ту наркоту, из-за которой его из хоккейной команды попёрли! Это вообще была трава Матвея! Он и домой ко мне её притащил! А туда полиция нагрянула! Каминский отмазал этого придурка, и они не придумали ничего лучше, чем на следующий день скинуть травку в Сашин ящик. Уж не знаю как, но тренер узнал, что полиция кого-то задерживала с этим делом. Полез после тренировки проверять ящики… Да, блин. – выкрикивает. – Как я ему скажу, что всё это время знала, кто стоит за этим? Я же соучастница! Чего? Какие ещё наркотики? Не было такого… Точнее, было, но Костя к этому не имел никакого отношения, уж точно. Я бы заметила, балуйся он чем-то подобным. – Я помню, что был скандал вокруг Саши. – хмуро киваю, делаю глоток шампанского и неверяще кошусь на Дорофееву. – Но с чего ты взяла, что Костя к этому причастен? Или Матвей? – Может, потому что я на тот момент была девушкой Матвея? Может, потому что это ко мне он припёрся укуренным, когда я ему сюрприз на три месяца наших отношений приготовила? Может, потому что сама в тот день, когда ко мне полиция заявилась по его душу, Костю о помощи попросила? Сама Каминскому дверь открывала. А это ничтожество, мало того что наделал втихаря фотографий и выставил меня шалавой, рассорил нас с тобой, так он ещё и Матвея перед тренером прикрыл так, что Сашу выгнали из команды! Я знаю о чём говорю! У Матвея мозгов бы не хватило провернуть подобное. Он и у меня дома пытался в унитаз всё смыть, когда понял, что на окнах москитные сетки стоят. Ума не хватило даже сетку снять или выбить, помчался в туалет, к унитазу. Не его это стиль, не его. А вот Кам – явный нарцисс и интриган. Он и из аварии вышел сухим из воды. До сих пор ноль упоминаний о том, что он бы за рулём мотоцикла бухой и влетел в остановку. Как разбился, почему, откуда такие травмы – вообще никого не интересовало. – Ты давай не перегибай, да? Никто не пострадал тогда, слава богу. И Костя был не в том состоянии, чтобы что-то за собой подчищать. Конечно, его отец приложил усилия, чтобы на будущем сына не отразилось… – Приложил усилия? Он всех купил и всех заткнул! – Всё, хватит! – я начинаю выходить из себя. – Мы один топор войны закопали, зато раскопали парочку других! Я не хочу это обсуждать. Я пас. А Саше в любом случае лучше знать правду! Если ты сама говоришь правду, конечно же, то ты та ещё сука, Настя. Столько лет молчала, может, вообще была с ним из-за жалости, или воспользовалась его бедой, чтобы охомутать – не так страшно, как то, что ты позволяешь ему общаться с теми людьми, которые его карьеру разрушили и жизнь испортили. Ты его любишь вообще? Что это за отношения такие? – На хрена я вообще тебе об этом сказала? – стонет она. Опрокидывает в себя остатки шампанского и пожимает плечами: – Может, я устала молчать и хочу, чтобы правда вышла наружу с чужой подачи? – её затуманенный взгляд останавливается на мне. – Так было бы проще, согласись? Если ты всё и всем расскажешь, устроишь разборки в своём стиле… мне не придётся собственными руками то чистое и светлое… рушить. – Ага, так я на это и повелась. А если ты всё это придумала? Стану я так подставляться? Да и что значит, разборки в моём стиле? Ты не офигела, не? Никаких больше разборок. – уверенно заявляю я. – Не с моей подачи, уж точно. Я имитирую детский жест, символизирующий закрытый на замок рот, и машу рукой, выбрасывая импровизированный ключик.