Глава 17. Прости, сынок!

– Ванюш, поедем домой?

– Я думал, что останусь у бабушки до школы, – удивленно смотрит на меня, отвлекаясь от мультиков, лежа на мягком ковре.

– Завтра привезу обратно, просто нам нужно поговорить с тобой.

– А тут нельзя? – смешно гримасничает, умоляюще.

– Прости родной, лучше сделаем это дома. К тому же я так хочу побыть с тобой вдвоем, – дотягиваюсь до его лодыжек и обхватив тяну его к себе, вызывая громкий смех. – А еще, я купила продолжение мультфильма, что мы смотрели в кинотеатре с тобой.

– Правда? Круто. Сейчас бабушек поцелую.

Он вскакивает и убегает к одной, потом к другой, затем быстро собирается.

– Игрушки можешь оставить здесь.

– Хорошо, мам, – кричит и относит в гостиную свою машинку.

– Не сомневайся, – слышу мамин голос сбоку от двери на кухню.

– Он любит его.

– Это нормально, он его отец.

– Ладно, – Ваня топает к нам в прихожую. – Я позвоню позже.

Пока едем домой, сын говорит о ледовом шоу. Я увидела только окончание, но верю, что это было великолепное зрелище. А как приехали, тут же решили заняться ужином.

– Макароны? Ты у меня скоро сам как тонкая спиралька станешь, – трогаю его макушку русых волос и лохмачу.

– Это я такой высокий в папу, – он выпячивает грудь, пытаясь казаться еще выше, а потом внезапно оглядывается. – Мам, а где он? Я давно не видел папы.

А я все думала, когда поймет, что отец пропал с радаров.

– Об этом я хотела поговорить с тобой, – опускаю руки на стол и наклоняюсь над ним.

– О папе?

– Да. Но я хотела сначала покушать.

Вот только по глазам и его настроению понятно, что это будет пыткой для моего мальчика, тянуть и придумывать речи. Ничто не сделает то, что я скажу проще и легче.

– Что ж, с ужином позже. Пойдем в зал?

– Хорошо.

Ссутулившись, он шагает впереди меня и садится в свой любимый угол дивана, слева.

Я подгибаю под себя одну ногу и разворачиваюсь лицом, чтобы видеть его глаза.

– Дело в том, кхм… Мы с твоим папой больше не будем жить вместе. Мы разводимся.

– А… – он смотрит явно сбитый с толку. Возможно, и слова «развод» не понимая. – А где же папа будет жить?

– Недавно я узнала, что у твоего папы есть другая… семья.

– Как это семья? А мы? Мы же семья…

Боже, боже, боже, дай сил… Немножко совсем.

– У него две семьи, Вань. И в той другой у папы тоже есть ребенок.

– Другой ребенок? – и от этого вопроса я распадаюсь на части, потому что глаза сына стекленеют, а затем в них мелькают все оттенки боли и предательства.

Как же я ненавижу сейчас этого подонка.

– Да, солнышко. Другая женщина и другой ребенок.

Иван молчит, часто-часто дышит, а щеки краснеют и резко поворачивается спиной, когда по щеке начинает катиться слеза.

– Сынок, – тянусь к нему дрожащей рукой, но боюсь касаться. – Прости, что говорю тебе это, милый мой… Прости…

– Он говорил, что любит нас… меня и тебя… Говорил, что… он говорил… – он плачет.

Сильный и всегда такой выносливый мальчик, плачет. И я от этого чувствую на себе всю вину.

Господи!

Я закрываю глаза и не могу этого выносить. Поэтому обхватываю его, внезапно ставшее худеньким и хрупким тельце, и крепко обнимаю.

– Не плачь, солнышко… Не надо…

– Не буду больше его любить… – выкрикивает сын. – Пусть и живет там… с другим ребенком…

– Ванюшка… Прости, сынок!

Он резко выворачивается из моих рук и садится ко мне лицом.

Мне кажется, что если посмотрю в его глаза, то увижу там укор, что я рассказала. Что нанесла такой урон его детскому сердцу.

Но он поднимает ручки и трет мои мокрые щеки. От этого действия становится так тепло.

– Мне жаль…

– Зато у нас есть бабушка и вторая бабушка. И тетя Юля с дядей Артемом и Лиза, да мам?

На моих губах растягивается широкая улыбка.

– Да, родной. А еще, я, – указываю пальцем в свою грудь, – и ты, – касаюсь его груди.

– Да, – лицо становится жестким.

– Что такое?

– Он врал.

– Да, – соглашаюсь, не желая быть такой же лгуньей, в этом нет смысла, – он врал нам обоим, – однако кое-что решаю донести, чтобы он не думал, что его можно вообще не любить. – Но знаешь, Вань, вопреки всему тому, что ты узнал. Я не думаю, что папа тебя не любит совсем.

– Наверное… но зачем ему тогда тот другой ребенок, мам?

– Я и забыла, какой ты у меня умный мальчик, – обнимаю и целую его в макушку. – Я не знаю, почему он так поступил. И мне тоже больно, малыш.

– А я бы не сделал тебе больно, – он в ответ тоже сжимает свои руки сильнее, вокруг меня.

– Я знаю это, солнышко.

Мы остаемся сидеть вот так в тишине. Сын постепенно успокаивается, и его тело расслабляется.

– Мам, – тихо зовет меня Ваня.

– М? – мои руки продолжают гладить его по спине.

– А может, закажем пиццу?

Хитрые, но все еще красные глаза смотрят на меня с такой непринужденностью.

– Ты маленький лисенок.

– Я знаю. Ну так можно? Пеперони и сырный ободок.

Это вызывает улыбку, и я киваю.

Он резко вскакивает и убегает из гостиной, возвращаясь с флаером пиццерии, которая находится на соседней от нас улицы.

– Но только потому, что я сама так решила, а не потому, что сильно тебя люблю.

– Конечно, мамочка, – отвечает, подталкивая мне телефон.

Вечер заканчивается вроде бы на приятной ноте. Сын улыбается. И все равно, его глаза грустят. Надеюсь, что они очень скоро снова загорятся моим любимым блеском озорного мальчишки. Моего сына.