Глава 10

Алиса

Утро не приносит должного облегчения, как хотелось бы. Я просыпаюсь не отдохнувшей, а вынырнувшей из тяжёлой, безвоздушной глубины. Голова налита свинцом, мысли вязкие и мутные. Я лежу и смотрю в потолок, пытаясь зацепиться взглядом за знакомую трещинку возле люстры. Она на месте.

Значит, и всё остальное тоже. Не сон. Не кошмар, от которого можно проснуться в холодном поту, но с облегчением. Это явь. Моя новая, чудовищная реальность, в которой я, Алиса, теперь главный персонаж. Не наблюдатель со стороны, не спаситель. А жертва и, возможно, в будущем мститель.

— Так, Алиса, — говорю я себе. Голос звучит хрипло и безжизненно даже в моей голове. — Тебе надо собраться. Твоя жизнь продолжается. Хоть и дорога, по которой тебе предстоит идти, превратилась в поле, поросшее высокой, сухой травой и колючками. Но первой протоптать её придётся именно тебе.

Я поднимаюсь. Тело ноет, словно после долгой болезни. Иду в ванну. Чищу зубы. Всё как всегда. Обычный день. Только сегодня меня не поцеловали с утра. Не сказали “люблю” шепотом, когда я только открыла глаза. А в квартире не слышно запаха кофе, который он варит, хотя сам его почти не пьёт. Вместо этого тишина. И одно-единственное сообщение на телефоне от сына, пришедшее еще вчера вечером:

“Мам, я у Сашки, останусь. Всё ок”.

Как и сказал муж. Только, видимо, я настолько была погружена в собственный крах, что совершенно об этом забыла.

Смотрю на себя в зеркало. Лицо обычное. Ни темных кругов под глазами, ни красных, опухших век. Ничего, что выдавало бы ту адскую боль, то крушение вселенной, которое я переживаю прямо сейчас. Кожа бледная, но она всегда была такой в зимнее время. Я та же. Снаружи нет ничего, что выдало бы выжженный внутри меня пустырь.

Я иду на кухню. Завариваю себе чёрный, крепкий чай из пакетика. Он должен помочь взбодриться. Прийти в чувства. Всё как всегда. Обычная рутина. Первый глоток обжигает.

Я жду, сидя на кухонном стуле, держа кружку в обеих руках. Жду, когда наконец накатит осознание, боль, паника. Хоть что-то, что прорвет эту странную, неестественную анестезию. Но организм всё ещё держит меня в безопасной зоне. Диссоциация. Защитный механизм продолжает работать, оберегая психику от полного разрушения. Он не позволяет эмоциям взять верх. Пока не позволяет.

Телефон в кармане халата вибрирует. Резко, неожиданно. Я вздрагиваю всем телом, и часть обжигающего чая выплескивается из кружки прямо мне на ногу, на бедро. Проникает сквозь халат. Боль острая, мгновенная. Я вскрикиваю, роняю кружку, она с грохотом катится по полу, но не разбиваясь. В панике распахиваю халат, сдергиваю мокрый хлопок с кожи. Нога уже краснеет, расплывается большим пятном. Я дую на нее, но это бесполезно.

А телефон не унимается. Вибрация продолжается, назойливая, требовательная. Одной рукой я пытаюсь смахнуть чай с кожи, другой вытаскиваю телефон из кармана. Не глядя, смахиваю “ответить”.

— Алло? — мой голос звучит сдавленно, нервно.

— Эй, я что, позвонила в самый неподходящий момент? — в трубке звенит голос моей лучшей подруги Кати. Можно сказать, единственной. Остальные, как-то со временем, с рождением Артёма, с погружением в работу и быт, просто исчезли из моей жизни. Она единственная, кто осталась. — Ты какая-то запыхавшаяся, — шутит она.

— Нет, ты не о том думаешь, — выдавливаю я, прижимая телефон плечом к уху, открывая кран в ванной, чтобы подставить обожженную ногу под струю холодной воды. — Я пролила на себя горячий чай.

— О Боже! Ты в порядке? Мне приехать? Или Макс дома? А от ожогов у вас что-то есть? — она заваливает меня вопросами, зная мою привычку пить чуть ли не кипяток и в её голосе тревога.

— Всё нормально, — бормочу я, прихрамывая, направляясь в гостиную. — Да, всё есть, уже иду к аптечке.

Вытаскиваю пенку от ожогов, трясущейся рукой наношу на красное, пульсирующее пятно на ноге. Пенка пощипывает, но это такая мелочь по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

— А твой где? Куда он смотрит вообще?! — возмущается она в трубке. — Он должен был тебе помочь!

— Он…, — слова застревают где-то в горле, образуя болезненный, непроходимый ком.

— Что он? В магазин пошёл? — спрашивает Катя, не дожидаясь моего ответа.

— Не совсем.

— А где он в такую рань, в выходной день? — её голос становится чуть подозрительным. — Он же у тебя порядочный семьянин и все выходные всегда проводит с семьей.

“Порядочный семьянин”.

От этих слов, сказанных с такой лёгкостью и верой, становится так мерзко, так гадко, что я чуть ли не фыркаю. Звук вырывается сам собой. Это не смех, а что-то горловое, удушливое.

— Алиса, ты… в порядке? — гораздо тише говорит Катя. И в её голосе теперь не просто тревога, а настоящая, леденящая догадка.

Я смотрю на свою ногу, на то, как пенка постепенно тает на ожоге. Другой рукой держу телефон. И все, что держалось… все плотины, возведенные моим организмом за ночь, рушатся.

Знаете, это то самое чувство, когда ты держишься, пока твой мир разлетается на осколки, ты стоишь. Ты сильный. Ты уверен, что справишься со всем. А потом у тебя выскальзывает из рук тарелка, которую ты моешь. Обычная тарелка. И этот мелкий, бытовой провал, эта крошечная неудача, становятся последней каплей. И плотину прорывает.

Я не могу остановиться. Слезы текут горячими, солеными ручьями. Они обжигают щеки сильнее, чем чай. Я просто сижу, опершись лбом о свою холодную руку и плачу. Громко, безудержно, захлебываясь. Не в силах ничего сказать. Не в силах даже дышать нормально.

— Алиса! Алиса, ты там как?! — голос в трубке становится встревоженным, почти паническим. Я слышу, как на том конце что-то роняют, хлопает дверь.

Я пытаюсь вздохнуть, но получается только судорожный, истеричный всхлип. И из этого всхлипа, из этой бездны, вырываются слова. Те самые, которые я не могла произнести вслух даже для себя.

— Он…, — задыхаюсь. — Он… у него ребёнок от другой. И он это скрывал, — пауза. Ещё один мой судорожный вдох. — Кать, у него есть трехлетняя дочь.

На том конце тишина. Глухая, оглушительная тишина. Но она меня не волнует. Мне просто нужно было сказать это вслух. Выплеснуть эту чёрную, отравляющую правду. Произнести то, что мой мозг отказывался осознавать всё это время. Произнести эту правду вслух, чтобы она стала окончательно реальной.

— Алиса…, — голос Кати доносится через мгновение. Он дрожит, но в нём нет растерянности. Только решимость. Стальная, несгибаемая решимость. — Ты меня слышишь?

— Да, — всхлипываю я, чувствуя, как боль, наконец отпущенная на волю, разрывает мою душу на мелкие, окровавленные клочья.

Вот, тот самый эффект. Вот они, последствия. Боль настолько нестерпимая, что хочется выть, биться головой о стену, лишь бы заглушить это рвущееся изнутри нытьё. Я стараюсь взять её под контроль, заглушить, заставить замолчать. Но разве можно остановить цунами?

— Слышу, — выдавливаю я через силу, стиснув зубы.

— Я сейчас же приеду. Ты меня слышишь? Я выезжаю прямо сейчас. Жди меня. Ключ… так. Запасной ключ, — на том конце что-то брякает, шуршит, падает. — Нашла! Жди меня. Ясно? И не двигайся. Не смей никуда выходить!

Она отключается. И мои руки тут же бессильно свисают вниз. Телефон падает на мягкий ковер. Я смотрю на ожог, на пятно, которое становится все краснее и болезненнее, и понимаю, что не могу ничего сделать. Не могу даже нормально нанести лекарство. Пальцы не слушаются.

Точно так же, как и с моей жизнью. Только здесь я хотя бы могу превозмочь боль и нанести пенку. Снять хоть каплю болевого синдрома. А пластыря для разорванной на части души ещё не придумали. И вряд ли когда-нибудь придумают.