Глава 12

Алиса

Я смотрю на Катю, прикрываю глаза, делаю еще один глубокий вдох и начинаю. Рассказываю ей всё. Без оглядки, без мысли, что она обо мне подумает. Я просто излагаю факты так, как делают это на консультации мои клиенты. Чётко, последовательно.

Иногда голос срывается, иногда в нём прорывается та самая еще не остывшая ярость или недоумение. Но я говорю всё как есть. Без прикрас, без самооправданий. Про Тамару Ивановну. Про светофор. Про розовую шапку. Про “папа”. Про его “философию” на кухне. Про его предложение жить на две семьи. Про то, как он ушёл.

Она внимательно слушает. Не перебивает. Не ахает. Не жалеет. Её лицо не выражает ни единой эмоции, только глаза горят всё ярче и становятся всё холоднее. И только когда я заканчиваю свой монолог, поднимаю ладонь вверх, слегка отворачиваюсь и тяжело дышу, пытаясь справиться с новой волной тошноты от собственного рассказа я наконец произношу голосом лишенным любых эмоци:

— Кать, ты…

— Погоди, — перебивает она, и её дыхание становится более тяжелым, прерывистым. Я замолкаю. Даю ей время осознать все, что я только что ей рассказала.

Я никогда не видела ее такой. Она всегда была сгустком энергии, сарказма и неиссякаемого оптимизма. А сейчас она сидит, сжав кулаки, и дышит, как бык перед атакой.

Она резко поднимает голову. Смотрит на меня. И её глаза полны такой чистой, немой ярости, что мне становится немного страшно.

— То есть ты хочешь сказать…, — начинает она медленно, отчеканивая каждое слово, — что твой “идеальный” муж не просто загулял на стороне, а он… нашёл себе какую-то шал…, — она делает ещё один тяжёлый вдох, будто ей не хватает воздуха. — Шалаш он, значит, решил себе построить с другой?!

Она практически выкрикивает последние слова. Её щёки покрываются яркими розовыми пятнами. Явный, узнаваемый признак злости, о котором я узнала совершенно случайно много лет назад.

— Шалашом то место назвать довольно сложно, — тихо замечаю я, пытаясь вернуть разговор в более предметное русло. — Это элитный ЖК. И судя по всему, квартира там куплена довольно давно. Да и присутствует он в их жизни далеко не как “папа” выходного дня.

— Вот же…., — шипит она, словно змея. Затем начинает стучать пальцами по подлокотнику дивана, скорее всего, яростно подбирая в голове слова. Потом не выдерживает и громко, отчётливо заявляет. — У меня нет нормальных слов, Алис. Уж прости. Но этот… в общем… да чтоб его! В общем, ты же не собираешься его простить?! Ты же понимаешь, что он сотворил? Что это даже не “оступился”, не “разок”. У него ребёнок! Ре-бё-нок! Это же… это… да этот негодяй хоть раз попробовал встать на твое место?! А если бы это ты родила от другого?! Вот просто родила бы, а потом пришла к нему с тестом ДНК и сказала: “А этот ребёнок, вон от того мужика”! Что бы он сделал? Тоже бы сказал: “Ничего страшного, я готов содержать вас обоих”? — она коверкает его вчерашние слова с таким убийственным сарказмом, что я невольно улыбаюсь сквозь слёзы. — Может, и мужика твоего бы содержал, второго? А что — удобно, я считаю. И главное все счастливы! А ты в особенности.

Её возмущению нет предела, и её интонация это ясно выдаёт.

— Хотя нет, плохой пример, — тут же спохватывается она, махнув рукой. — Но, знаешь, если бы ты сказала, что залетела от другого, то я бы тебя судить не стала. Потому что нефиг было постоянно в командировках пропадать! У тебя тоже есть потребности, так-то! — тут же добавляет она, и в её глазах снова мелькает знакомый огонёк. — Ты вообще-то женщина довольно молодая и имеешь право на желания! Удобно так устроились эти мужики. Как он пошел на сторону, так у него “потребности”, он может “содержать” вас обеих. А как женщина на сторону свернула, так сразу шалава! Я считаю, что таким мужикам, как твой муж надо прямо в лоб об этом говорить. Вот прям усаживать их за стол и спрашивать, а что если я найду себе другого?

Я смотрю на неё, на эту экспрессивную, горячую, искреннюю речь. На ее разгоряченное гневом лицо. И понимаю. Понимаю до мурашек, до щемящей боли где-то рядом с сердцем, что у меня есть она.

Та, кто всегда будет за меня горой. Пусть это пока только крохотная, шаткая опора в моём рухнувшем мире. Но она уже здесь. Она уже помогает мне встать. Даже если вот так громко, нецензурно и экспрессивно. Это мой тыл. Мой единственный, но нерушимый тыл. И пока она здесь, я не разобьюсь окончательно.