Глава 8

Алиса

Он произносит это последнее “и от тебя” с таким чувством собственника, как будто объявляет о решении оставить в гараже старую, но исправную машину, пока он ездит на новой.

— От меня? — я издаю короткий, истеричный звук, похожий на смех, но в нём нет ничего смешного. — Ты думаешь, после всего, что ты сказал, у тебя есть право решать, отказываться от меня или нет? Ты думаешь, я вещь, которую можно поставить на полку, пока она не нужна, а потом стряхнуть пыль и снова использовать ее?

— Алиса, ты сейчас ведешь себя неразумно.

— Знаешь, что? У тебя нет ни малейшего права обращаться со мной подобным образом. Ты не можешь от меня требовать ничего, как минимум, уже несколько лет. С того самого дня, когда ты впервые мне изменил.

— Не начинай, — резко обрывает он. — Не надо устраивать драму. Я предлагаю взглянуть на вещи трезво. У нас общий дом, общий сын, общие цели. Просто теперь ты еще и знаешь, что меня есть… другая обязанность. Да, пусть это звучит грубо. Но я готов обеспечивать всех. Две семьи — это не преступление, Алиса. Это реальность для многих успешных мужчин. Ты просто не хочешь этого видеть.

“Другая обязанность”.

“Две семьи — это не преступление”.

Его слова, его “трезвый взгляд” насквозь пропитаны токсичным самодовольством. Он искренне верит в то, что говорит. Или делает вид, что верит? Но это уже неважно.

Я стою перед ним, и ярость во мне вдруг застывает, кристаллизуется во что-то более твердое и острое.

Я вижу его теперь не как мужа, а как противника. Противника, который не раскаивается, не просит прощения. Он лишь излагает свои условия, на которые, по его мнению, я должна согласиться с превеликим удовольствием.

— Значит, по-твоему, мне нужно просто “принять” тот факт, что ты спишь с какой-то женщиной, а потом возвращаешься ко мне и спишь со мной? — спрашиваю я почти шепотом. — Смириться? Молча наблюдать, как ты делишь свою жизнь и деньги между нами? Ждать тебя по вечерам, зная, что ты, возможно, у неё? Воспитывать нашего сына в атмосфере этой лжи? Тебе не кажется, что у тебя какие-то средневековые замашки? Кем ты себя возомнил?

— Никто не говорит о лжи, — парирует он. — Мы обязательно всё расскажем Артёму, когда он подрастёт. А сейчас… это не его дело. Рановато ему пока в дела взрослых лезть. А ты… Ты же умная женщина, Алиса. Практичная. Ты можешь всё понять.

“Практичная”.

Вот оно, самое страшное оскорбление. Он предлагает мне сделку. Не любовь, не верность, а холодный, расчетливый контракт. Где моя роль — быть “практичной” и терпеть.

Я смотрю на его лицо. На знакомые черты, которые теперь кажутся маской чужого, жестокого человека. И понимаю, что вести дальнейший разговор бессмысленно. Мы говорим на разных языках. Он говорит на языке собственности, статуса и удобства. Я на языке боли, предательства и человеческого достоинства.

Я отступаю на шаг. Физически отдаляюсь от него. От этого разговора. От его “предложения”.

— Нет, Максим, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало набатом. — Я не могу “понять” тебя. И не буду терпеть подобное неуважение к себе, к нашему сыну, к нашей жизни. Ни дня. Ни часа.

Я вижу, как в его глазах впервые мелькает не раздражение, а что-то другое. Настороженность. Он не ожидал такого категоричного отказа. Он думал, что я сломаюсь, поплачу, а потом соглашусь на его условия. Ведь, “как я без него?”, “мы же столько лет вместе”.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает он, и в его голосе слышится металл.

— Я хочу, чтобы ты ушел прямо сейчас, — говорю я, не отводя взгляда. — Возьми свои вещи и уходи. К ней, в отель, куда угодно. Но не оставайся здесь сегодня.

— Это мой дом, — напоминает он, и его тон снова становится решительным.

— Пока что он наш. Был нашим. Но ты только что сделал всё, чтобы он перестал быть таковым. Уходи. Пока я не устроила скандал, который услышит весь дом. Ты же не хочешь, чтобы Артём узнал обо всем вот так, правда? От соседей?

Я блефую. Но блефую уверенно. И он ведется. Его лицо искажает гримаса злости. Он понимает, что его план “замять и продолжить как ни в чём не бывало” провалился. Что перед ним не сломленная жертва, а женщина, которая не готова соглашаться на его условия.

Он молча смотрит на меня ещё несколько секунд, потом резко разворачивается и уходит из кухни. Через минуту я слышу, как в спальне хлопают ящики комода. Он что-то собирает.

Я остаюсь стоять посреди кухни. Вокруг запах еды, разбитая тарелка в мусорном ведре, пятно на полу. И тишина, которую уже не заглушить. Ярость постепенно отступает, оставляя после себя опустошение и леденящую, окончательную ясность.

Он вернется. Он уходит не окончательно. Он лишь дает мне время “успокоиться”, но он не понимает, что после того, как мои эмоции улягутся я стану той, кем он никогда бы не хотел меня видеть.