Глава 17

Оля

Я захожу в квартиру, и тишина встречает меня, как всегда, густым, некомфортным напряжением, витающим в воздухе. Бросаю ключи в блюдце на тумбочке, и звук кажется неестественно громким.

Иду на кухню. Открываю холодильник. Свет выхватывает полупустые полки. Остатки пасты в контейнере, которую никто, по всей видимости, не собирается есть, кусок сыра, несколько яиц, пустая банка из-под маринованных огурцов, что тоже очень похоже на моих детей.

Надо готовить. Аня и Максим должны будут поесть, как вернутся с учебы. Но сил… сил просто не осталось. Работа, потом разговор с адвокатом, это циничное предложение Дениса, вытянули из меня последние капли энергии. Я просто стою и смотрю на этот продуктовый минимализм.

— Ладно, — говорю в пустоту. — Сегодня у детей будет то, что они приготовят себе сами. Они взрослые. Не умрут с голоду. В крайнем случае сделают яичницу.

Мысль о том, что я срываю свой же многолетний режим, вызывает легкий, но отчетливый укол совести. Я всегда старалась всем угодить. Утром каша или омлет. В обед обязательно суп. На ужин горячее с мясом и салат. Чтобы дома стоял запах еды. Чтобы они знали, что мама дома. Что мама заботится.

Я так старалась быть идеальной. Идеальной женой, идеальной матерью. А в итоге оказалась здесь. У пустого холодильника, в квартире, с разбитым сердцем и парой контейнеров с остатками вчерашнего ужина. В квартире, где собственная дочь считает меня виноватой во всем, что с нами происходит.

С вздохом достаю контейнер с пастой, ставлю в микроволновку. Звук ее жужжания заполняет тишину. Сажусь на стул, уставившись в стену, и жду. Подогретая паста пахнет уже не так аппетитно, но после столь тяжелого дня, даже она кажется мне наградой. Я ем ее почти не чувствуя вкуса, просто чтобы наполнить желудок. Каждый кусок кажется безвкусным и тяжелым.

От еды меня отвлекает резкий, настойчивый стук в дверь. Я вздрагиваю, паста идет не в то горло. Я давлюсь, начинаю кашлять, хватаю со стола стакан с водой, делаю несколько судорожных глотков. Стук повторяется, еще более нетерпеливый.

— Иду! — хрипло выкрикиваю я, откашливаясь, и бросаюсь к двери.

Открываю. И замираю.

На пороге стоят мои родители. Мама в своем лучшем пальто, с любимой сумкой. Лицо серьезное, почти суровое. Папа стоит позади нее, в своем неизменном клетчатом пиджаке, и не смотрит мне в глаза, изучая узор на кафеле в подъезде.

— Мама? Папа? Что вы…, — я не могу закончить фразу.

— Мы в гости, — говорит мама, не дожидаясь приглашения, и проходит мимо меня в прихожую. — Что это ты такая бледная? И почему так долго не открывала?

— Я… подавилась, — бормочу я, все еще находясь в легком ступоре. Они не звонили. Не предупреждали. Просто приехали. Сердце начинает биться чаще, предчувствуя недоброе. Они никогда не приезжают просто так.

— Ой, доченька, ну надо же быть осторожней, — говорит мама, но в ее тоне нет тепла, есть лишь привычная, дежурная забота. Она снимает пальто и вешает его в шкаф поверх моей куртки, так словно они не пропадали последние несколько недель.

Они проходят на кухню. Мама окидывает ее взглядом, видит мой контейнер с пастой. Открывает полупустой холодильник. Ее губы сжимаются.

— И это, по-твоему, ужин? Оля, ну как же так? А дети? Они же голодные! Неужели ты ничего им не приготовила?

— Мама, они взрослые, — говорю я, следуя за ними и чувствуя, как внутри все сжимается. — Сегодня справятся без меня. Я устала, а они вполне могут позаботиться о себе самостоятельно.

Она округляет глаза, глядя на меня с осуждением, но мне все равно. Я имею право устать. Могу позволить себе отдохнуть, если не хочу после работы стоять у плиты.

— Устала, — повторяет мама, садясь за стол и приглашая папу жестом сесть рядом. — Значит, и от семьи ты устала? Так получается?

— Что? — теперь уже пришла моя очередь смотреть на нее с осуждением.

— Что? Не притворяйся невинной овечкой. Мы все знаем. Слышали собственными ушами от Дениса.

Так вот оно что. Он понял, что я настроена решительно, и решил подойти ко мне с другой стороны. Вразумить, так сказать, нерадивую жену, которая посмела пойти против него и решила, что не закроет на все глаза и не позволит обвести себя вокруг пальца.

Ледяная волна прокатывается по моей спине. Я остаюсь стоять, опираясь о столешницу.

— От Дениса, значит? И что же он вам такого рассказал?

— Оля, не надо сейчас вот таких саркастичных интонаций. Он позвонил и все нормально объяснил, — вступает папа, наконец, поднимая на меня глаза. В них непонимание и укор. — Он очень расстроен. Сказал, что ты решила разрушить семью из-за какой-то ерунды. Что все можно было решить миром, а ты сразу “развод”. Дележка эта. Когда ты стала такой, Оль? Мы с матерью тебя так разве воспитывали?

— Из-за ерунды, — мой голос звучит тихо, но я чувствую, как в нем начинает звенеть сталь. — А он вам сказал, в чем заключается “ерунда”? Рассказал о том, что у него есть другая женщина? И ребенок от нее?

Мама машет рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Оля, ну что ты веришь всяким сплетням? Да и даже если так, ну, сходил мужчина на сторону… так это бывает. Он же не бросил семью! Он же обеспечивает! Раскаивается! А ты, вместо того, чтобы проявить мудрость, дать ему шанс исправиться, сразу развод! Истерики.

Я смотрю на нее и не верю своим ушам.

— Мама, ты слышишь себя? “Бывает”? Он завел вторую семью! Он годами обманывал меня! Он не “обеспечивает” нас, он обеспечивает две семьи! Содержит на наши с ним деньги любовницу. И где здесь раскаяние? Он мне через адвоката сегодня предложил отказаться от всего имущества за гроши! Это раскаяние?

— Ну, может, он просто испугался! — горячо вступает мама. — Ты же его выгнала! Он в отчаянии! Он, наверное, не понимает, как до тебя достучаться! Оля, милая, подумай. Развод — это такой позор для семьи. Для тебя самой. Ты будешь одна, с двумя детьми, хоть и взрослыми. Кто на тебя посмотрит? А он мужчина состоятельный, видный. Он найдет себе кого угодно. Да и там его всегда будут ждать. А ты? Ты останешься ни с чем. И дети будут из-за вас двоих страдать.

Каждое ее слово как нож. Старый, ржавый, тупой нож, который вонзается с особой жестокостью в мое сердце и раз за разом прокручивается в груди.

— Так, по-вашему, я должна закрыть глаза? — голос начинает дрожать, но я не отвожу взгляда. — Должна простить и забыть? Улыбаться ему, накрывать на стол, и знать, что он после ужина, возможно, поедет к ней?

— Не драматизируй! — повышает голос папа. — Все можно уладить по-тихому. Поговорить. Он даже предлагал тебе деньги. Значит, готов идти на уступки! Не нужно нам выносить сор из избы на всеобщее обозрение.

— Уступки?! — я не могу сдержаться, и мой крик разрывает тишину кухни. — Это не уступки, папа! Это попытка ограбить! Выставить меня из моего же дома, как таракана! И вы… вы встаете на его сторону? Вы считаете, что я должна молча проглотить его предательство, лишь бы не “выносить сор из избы”? Какой сор, мама?! Это не сор! Это моя сломанная жизнь! Это боль наших детей!

— И ты думаешь, что вашим детям будет лучше от того, что вы будете ругаться в суде, делить имущество, поливать друг друга грязью? — мама встает, ее лицо становится красным от ярости. — Они уже страдают! Денис говорил, что Аня вся в слезах, Максимка ходит мрачнее тучи! Это ты им устраиваешь эту жизнь!

— Я? — я чувствую, как по щекам текут горячие, злые слезы. Я не вытираю их. — Это не я завела любовницу! Это не я родила ребенка на стороне! Это он все устроил! А теперь делает вид, что это я сошла с ума! И вы… вы верите ему. А не мне? Своей дочери.

— Дочка, ну будь же благоразумна! — в голосе папы звучит неподдельное раздражение. — Ты уже не глупая девочка! Ты женщина. Семью надо беречь! Все через это проходят! И ничего, живут душа в душу!

— Живут “душа в душу”? — я смотрю на него и впервые в жизни вижу его не как сильного отца, а как слабого, запуганного мужчину, который предпочел закрыть глаза на правду. — А ты, мама, простила бы?

— Прощала и я. Ничего страшного не случилось. Вон живем себе и радуемся.

Это открытие выбивает почву из-под ног. Получается, что и мой родной отец изменял маме. И они считают это нормой. Поэтому заступаются за Дениса. Поэтому ищут ему оправдания.

— И это называется “душа в душу”? Молчать и терпеть? Нет. Спасибо.

Я выпрямляюсь, стираю слезы тыльной стороной ладони. Во мне больше нет ни дрожи, ни страха. Только холодная, абсолютная ясность.

— Я не прощу его. Не прощу и не забуду. И не закрою глаза. Потому что если я закрою глаза сейчас, то потом мне придется закрывать их всю оставшуюся жизнь. Потому что предатели не меняются. Они продолжают изменять. И я не буду смотреть на его ложь, на его двуличие, на свое унижение. Я не согласна. Ни на какие его деньги. Ни на какие его “уступки”. Я буду “драться”. За свою долю. За свой дом. За свое достоинство. И если для вас “позор для семьи” — это то, что я не хочу быть тряпкой, об которую вытирают ноги, то что ж? Пусть будет позор. Мне он милее вашего молчаливого согласия с подлостью.

Наступает гробовая тишина. Мама смотрит на меня, как на чужую. Папа опустил голову, его плечи ссутулились.

— Ну что ж, — наконец говорит мама, и ее голос ледяной. — Раз ты такая гордая и независимая. Разбирайся сама. Только не приходи потом жаловаться, что тебе тяжело. Не приходи к нам за деньгами, когда твоя “работа” не позволит тебе нормально жить. И не вздумай втягивать нас в твои судебные разборки. Позора и так хватит.

— Позора. Интересно получается, мам.

Она останавливается, оборачивается. Смотрит на меня с неподдельным любопытством.

— О чем ты?

— Когда вы помогали Денису с активами для открытия его бизнеса, вы громче всех кричали, что нельзя никому верить. Вы настояли, чтобы часть активов осталась у меня. А сейчас вы защищаете его, словно он святой. Что изменилось, мам? Почему вы встаете на его сторону? Неужели дело в деньгах, которые вы боитесь потерять, если нам придется делить компанию?

Она не отвечает. Сжимает губы. Смотрит на меня волком. Соскакивает со своего места, хватает пальто из шкафа. Папа молча следует за ней. Они уходят, не оглядываясь. Дверь закрывается за ними с тихим, но окончательным щелчком, и эта ее реакция понятнее любых слов.

Она боится потерять тот комфорт, в котором сейчас живет. Скорее всего, он заявил им, что отнимет компанию. Что они останутся без гроша. И они испугавшись его слов, решили предать меня. Свою родную дочь. Встать на его сторону, только из-за денег.

Я остаюсь стоять посреди кухни. Воздух дрожит от невысказанных обид и старых ран. Слезы снова подступают к глазам, но теперь они другие. Не от боли предательства родителей, а от горького освобождения. Они выбрали свою сторону. Сторону видимости благополучия, сторону тишины и условностей. Они не смогли быть моей опорой. Те, на кого я могла опереться, просто отошли в сторону, когда я пошатнулась. Они не стали моей опорой.

Я медленно подхожу к своему остывшему ужину. Отодвигаю контейнер. Я не голодна. Но я и не сломлена. Наоборот. Их визит, их слова, эта попытка сломить меня старыми аргументами о “позоре” и “женской доле”... они лишь закалили мою решимость. Если даже самые близкие не готовы принять мою правду, значит, мне придется быть сильной в полном одиночестве.

Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой. Смотрю на свое отражение в зеркале. Глаза красные, но взгляд твердый.

— Хорошо, — шепчу я своему отражению. — Значит, пусть будет так. Ничего. Я справлюсь и без них.