Глава 21

Денис

Я смотрю на экран компьютера, но цифры в финансовом отчете плывут перед глазами. Не могу сосредоточиться. Мысли возвращаются к ней. К Ольге. К ее ледяному спокойствию в трубке.

“А ты попробуй”.

Эти слова, сказанные без тени страха, жгут меня изнутри сильнее любой истерики.

Но я все рассчитал. Я знаю ее слабые места. Она гордая, да. Но гордость не накормит детей. Не оплатит учебу. Я отрезал финансирование. И теперь жду. Жду, когда она поймет, что одной не вытянуть. Когда страх за будущее детей окажется сильнее ее принципов.

И они приедут. Конечно, приедут. Аня первая. Она уже звонила, жаловалась, что мама “устраивает им нищенскую жизнь”, что она хочет уехать к подруге. Она приедет за деньгами. И Максим… Максим приедет вместе с ней. Из солидарности, из необходимости.

Они оба скоро должны вносить плату за семестр. Оля не потянет. Не потянет два платежа сразу. Она сдастся. Или они заставят ее сдаться. И тогда она сама приползет ко мне на коленях. Я представляю этот момент, и горечь от наших последних разговоров немного отступает, уступая место сладковатому предвкушению победы.

Я еще раз открываю банковский счет. Она успела что-то вывести, но ей этого не хватит. Я даже слегка злорадствую, но дело не в деньгах. Дело в другом. Я бы никогда не опустился до такого, если бы она не полезла на рожон. Если бы она не поперлась в суд и не начала заниматься дележкой.

А делить нам есть что. Очень многое. Если бы я знал, что она будет настолько упертой, настолько гордой и сообразительной, то заранее бы все переписал на кого-угодно, но нет же. Я как полный кретин был уверен, что она не такая, что она быстро опустит руки. Идиот!

И если вдобавок ко всему, ее адвокат будет с мозгами, то я прогорю. А я не могу этого допустить, поэтому буду действовать грязно.

Я вижу, как машина Максима подъезжает к офису. Я наблюдаю из окна своего кабинета на втором этаже. Аня выпархивает, хлопает дверцей, поправляет сумку. Максим выходит медленнее, неохотно, его поза кричит о сопротивлении. Аня что-то говорит ему, жестикулируя. Он лишь качает головой, но идет за ней.

Я не выхожу их встречать. Пусть поднимутся. Пусть почувствуют, куда пришли. В мой мир. Мир успеха и решений.

Они заходят в кабинет. Аня с напускной решимостью, но в глазах та самая детская растерянность и обида. Максим стоит у двери, руки в карманах, взгляд исподлобья. Он даже не раздевается, не снимает верхнюю одежду, будто демонстративно подчеркивая, что не задержится.

— Пап, — начинает Аня, делая шаг вперед. — Нам нужно срочно поговорить. Мама… она совсем с ума сошла. Говорит, что денег нет, что надо экономить на всем…Что ты заблокировал счета. Скажи, что это не так. Что это какая-то шутка.

— Это не шутка. Я знаю об этом. И я сделал это намеренно, чтобы ваша мать уже пришла в себя и осознала, что творит, — перебиваю я ее, откидываясь в кресле. Мой голос звучит спокойно, почти сочувственно. — Я предупреждал ее. Но она не слушает. Ей важнее ее гордость, чем ваше благополучие.

— Но как же так? — голос Ани дрожит. — А наша учеба, одежда… она говорит, что может не хватить даже на самое необходимое! Папа, ты же так не поступишь. Если ты хочешь наказать ее, то наказывай, мы-то тут причем?

Я смотрю на Максима. Он игнорирует абсолютно все, что говорит Аня.

— По-другому ваша мать ничего не поймет. Это единственный способ достучаться до нее. Сын? Почему ты молчишь? Разве ты не будешь просить деньги на учебу и на девчонок?

— Обойдусь. С учебой разберусь сам, а на девушек заработаю. Не маленький. Я здесь только потому что Аня попросила меня ее отвезти, — отрезает он, не глядя на меня. — И чтобы сказать тебе в лицо, что твои игры говно. Вы на пару с Аней ведете себя как последние эгоисты.

Его слова… его тон, как пощечина. Но я сдерживаюсь. Сейчас не время показывать гнев.

— Это не игры, Максим. Это серьезно и тебе пора бы уже это осознать. Открой глаза. Посмотри на то, что творится вокруг. Ваша мать разрушает семью. И я вынужден защищаться. Ань, что до тебя. Не переживай. Я оплачу твою учебу. Но раз уж вы здесь и ты решил говорить о том, насколько я плохой, то…, — я делаю драматическую паузу, встаю и прохожу вокруг стола. — Я еще не всё вам рассказал. Не всю правду.

Аня замирает, ее глаза округляются.

— Какую еще правду? Папа, что ты хочешь сказать?

— Давайте поедем ко мне. Там поговорим. Не в офисе. Не хочу, чтобы эта грязь выходила наружу.

Я вижу, как Максим сжимает губы, но Аня уже кивает, готовая ухватиться за любую соломинку, за любой вариант “правды”, который объяснит этот кошмар и, возможно, вернет все на круги своя.

Мы едем в мой пентхаус. Сверяюсь с часами. Ирины еще нет дома. Она как раз должна была уйти по магазинам. Она писала мне об этом.

Мы останавливаемся у элитной многоэтажки, и глаза Ани округляются. Поднимаемся на верхний этаж. Я завожу их в просторный, светлый, с панорамными окнами, еще пахнущий свежим ремонтом пентхаус в два этажа. Пусть видят. Пусть сравнивают с той убогой экономией, которую им сейчас предлагает мать.

Аня невольно оглядывается. В ее взгляде смесь восхищения и новой надежды. Максим стоит у порога, как и в офисе, не снимая куртку.

— Папа, ты тут живешь? Один?

— Да, — не договариваю того, что не один, но это сейчас не важно. — Садитесь, — предлагаю я, указывая на диван из белой кожи. Сам остаюсь стоять перед ними в позе человека, вынужденного сделать тяжелое признание.

Пришла пора моего последнего козыря. Если не это, то уже ничего не поможет мне перетянуть их на свою сторону и повлиять на Олю. Чтобы она отказалась от развода. От раздела имущества.

— Видимо поэтому на двери висит детское постельное белье с зайчиками. Не так ли, отец? — он и не думает садиться рядом с сестрой. стоит в дверях, как гость. — Сам временами спишь на нем или как? У тебя есть наклонности, о которых мы не знаем? — язвит Максим, чем выводит меня из себя.

— Прежде чем обвинять меня во всех грехах, сядь и выслушай меня, — он фыркает и, судя по его виду, не планирует садиться. А эта простынь… она просто из ваших старых пеленок. У меня не было ни одной тряпки, и я взял первую попавшуюся, когда ваша мать выставляла меня за дверь.

— Хорошо сохранилась, — замечает Максим, и я уже с трудом сдерживаюсь.

— Так о чем ты хотел рассказать? — нетерпеливо спрашивает Аня.

Я вздыхаю, делаю вид, что мне тяжело.

— Ваша мать… она все разрушает этим своим упрямством. Я вам уже говорил об этом. Все из-за ее навязчивой идеи с разводом. А ведь я… я все эти годы молчал. Хотел сохранить семью, а не травмировать вас. Но теперь, когда она готова ради своей гордости оставить вас без средств к существованию…, — я качаю головой с видом мученика. — Вы хоть знаете, что на протяжении последних лет она мне изменяла?

Тишина. Абсолютная. Аня сидит с открытым ртом, ее лицо белеет. Максим не двигается, но я вижу, как напряглись его плечи под курткой.

— Что? — выдыхает Аня.

— Да. У нее был… есть кто-то. Из ее мира. Художник, реставратор, не знаю. Я давно подозревал, но не хотел верить. Пытался сохранить семью для вас. А теперь она, чтобы скрыть свою вину, выставляет меня монстром, придумывает какую-то Ирину, ребенка… Это ее способ отвести от себя внимание. Потому что она сама предательница.

Ложь льется гладко, убедительно. Я почти начинаю верить в нее сам. Особенно, глядя на лицо Ани. В ее глазах настоящая паника, разрыв шаблона. Ее идеальная мама… не идеальна? Это меняет все! Это значит, что папа… папа может быть не так уж и виноват! Это значит, что все можно переиграть!

— Нет…, — шепчет она. — Не может быть… Мама бы не…

— А почему бы и нет? — мягко спрашиваю я. — Она же всегда была скрытной. Погруженной в свой мир. Кто знает, что там творилось на ее “работах”? Думаете, все ее задержки до поздней ночи были связаны с картинами? Да не тут-то было. Это лишь оправдание ее предательства, ее бесконечных измен. Думаете, ей просто так достался тот проект за бешеные деньги? Думаете, всем реставраторам так “везет”?

Максим медленно отрывается от косяка двери. Делает шаг вперед. Его лицо не выражает никаких эмоций. В глазах не неверие, а кипящая, концентрированная ярость.

— Что ты сейчас сказал? — его голос тихий, но в нем такая сила, что даже я на миг съеживаюсь внутри.

— Сын, я понимаю, что тебе тяжело принять, что она… Что тебе тяжело осознать, что твоя мать, которую ты всегда считал идеалом, смогла поступить с нашей семьей так подло, но…

— Что. Ты. Сказал. Про маму, — он произносит каждое слово отдельно, подходя ко мне.

— Я сказал правду, которую слишком долго скрывал! — повышаю я голос, пытаясь взять инициативу в свои руки. — Она изменяла мне! Она разрушила нашу семью! А теперь выставляет виноватым меня, только потому что она устала играть на два фронта, а тут такой удачный момент, чтобы выйти из игры белой и пушистой!

Максим останавливается в полуметре от меня. Он смотрит мне прямо в глаза. И я вижу в его взгляде не боль, не смятение. Я вижу презрение. Такое чистое и леденящее, что по спине пробегает холодок.

— Лжец, — произносит он четко. И затем его рука, сжатая в кулак, описывает короткую, резкую дугу.

Боль. Острая, яркая, взрывающаяся в скуле. Голова отшатывается назад. Я слышу крик Ани. Спотыкаюсь, отступаю на шаг, хватаясь за лицо.

Максим стоит передо мной, тяжело дышит. Его кулак еще сжат.

— Никогда… больше… не смей говорить о маме подобные вещи. Ты понял меня? Думаешь, если я твой сын, то сожру все, что ты будешь нести из своего поганого рта? Думаешь, поверю в ту херню, которую ты говоришь? Да я скорее поверю в то, что котята вылупляются из яиц, чем в то, что ты несешь! — орет он не своим детским голосом, а настоящим мужским басом.

Он разворачивается, хватает за руку ошеломленную Аню, которая застыла в ступоре, и почти волоком вытаскивает ее из квартиры. Дверь захлопывается с оглушительным грохотом.

Я остаюсь стоять посреди своей роскошной гостиной, прижимая ладонь к горящей щеке. В ушах звенит. Язык ощущает внутри щеки соленый привкус крови. Он ударил меня. Мой собственный сын.

И этот удар… он был не просто от злости. Он был от абсолютной веры. Он верит ей. А не мне. Все мои расчеты, вся моя ложь разбились об эту его веру, тверже гранита.

Ярость, унижение и страх смешиваются внутри в ядовитый коктейль. Я не просто проиграл этот раунд. Я только что потерял сына. Окончательно. И, судя по тому, как молча ушла Аня, возможно, и дочь.

Ольга, черт бы ее побрал, снова оказалась сильнее. У нее есть то, чего нет у меня. У меня нет их безусловной любви и доверия. И никакие деньги, никакие квартиры с видом на город этого не купят.

Я опускаюсь на колени, не в силах удержаться на ногах. Не от боли. От осознания полного, сокрушительного поражения.