Глава 20

Оля

Скальпель в моей руке выписывает ювелирные движения, снимая последние, самые тонкие наслоения с края рукава на портрете. Это работа, требующая полного сосредоточения, и я благодарна за это. Здесь, в мастерской, в тишине, нарушаемой лишь шорохом инструментов, я могу на время забыть о войне, которая идет за ее стенами.

Телефон на столе вибрирует, предательски подпрыгивая. Я вздыхаю, откладываю скальпель, снимаю лупу. На экране имя, от которого холодеет внутри. Денис. Он не звонил с тех пор, как забирал вещи. Я не хочу отвечать. Но что, если что-то случилось с детьми? Глупая, автоматическая мысль матери. Я все же беру трубку.

— Алло, — мой голос звучит ровно, без эмоций.

— Наконец-то, — в его голосе раздражение и та самая знакомая мне по последним неделям холодная злоба. — Долго собиралась. Наверное, проводишь время с кем-то куда более важным, раз так долго отвечаешь на звонок.

— Так и есть. Работа, знаешь ли, куда важнее пустых звонков. Что тебе?

— Работа. У тебя еще язык поворачивается так называть свою ересь. Но я звоню не для этого. Я звоню, чтобы поговорить. О детях.

Мое сердце замирает.

— Что с детьми? С ними все в порядке?

— Пока да. Но если ты не одумаешься и не прекратишь это судебное безумие, я буду вынужден действовать. И действовать жестко. Понимаешь, к чему я клоню? Я заберу их у тебя. Полностью.

Кислотная волна гнева поднимается к моему горлу, но я заставляю себя дышать.

— Будто они тебе нужны, — срывается с моих губ.

— Что?

— Говорю, что я не забирала их, Денис. Они не вещь, чтобы их “забирать” или “возвращать”. И не говори о них так в моем присутствии.

— Оля, не играй со мной в слова! — его голос срывается на крик. — Ты настроила их против меня! Аня уже почти не разговаривает со мной, а Максим смотрит сквозь меня, игнорируя все мои слова! Ты отняла у меня детей!

— Я не играю. А они не трофей и не кубок, который можно просто взять с полки. Да, и насколько я помню, у тебя есть своя семья, — говорю я подчеркнуто медленно. — Зачем тебе наши дети? Ты никогда особо ими не занимался. А твоя... Ирочка, — я нарочно коверкаю имя, — вряд ли будет в восторге от такого соседства. Зачем тебе эта головная боль?

— Затем, — он шипит в трубку, и я почти физически чувствую его ненависть, — что я из принципа отниму у тебя всё, что ты имеешь! Если не имущество, так детей! Ты останешься совсем одна, со своими пыльными скальпелями и кистями! Ты поняла меня?!

Раньше такие слова парализовали бы меня страхом. Сейчас они лишь подтверждают всю глубину его падения. Он не хочет забирать к себе детей. Он хочет причинить мне боль. Максимально возможную. А так как дети — мое слабое место, то он решил бить именно туда.

Я делаю паузу, давая тишине повиснуть в трубке.

— А ты попробуй, — говорю я наконец, и мой голос все так же спокоен. — Думаешь, такими угрозами ты можешь меня напугать? У тебя на них точно такие же права, как и у меня. И мы обсудим это в суде, если до этого дойдет. Но не по твоему сценарию.

— Оля, одумайся! — в его голосе прорывается что-то похожее на отчаянную попытку взять ситуацию под контроль старыми методами. — Ты же понимаешь, к чему это приведет!

— Денис, вот скажи честно, — перебиваю я его. — Ты настолько напуган и загнан в угол, что боишься, что я отниму у тебя все? Или ты внезапно воспылал к детям такой отцовской любовью, что готов ради этого идти на любые жертвы?

Молчание. Глухое, затянувшееся.

— Не говори ерунды, — наконец бормочет он, и в его тоне уже нет прежней уверенности. — Тебе нечего отнимать у такого, как я.

— Я так и поняла, — говорю я и вешаю трубку, не дожидаясь ответа.

Кладу телефон на стол. И только тогда замечаю, что мои руки мелко-мелко трясутся. Не от страха. От адреналина. От осознания того, до чего он докатился. Он перешел на личности. На детей. Это новая, отвратительная низость.

Я сажусь на стул и закрываю глаза. Он сказал: “Тебе нечего отнимать”. Это ключ. Он не о детях. Деньги. Единственный рычаг, на который он еще не нажимал напрямую, но угроза “остаться с кистями” была именно об этом. Он может попытаться заблокировать счета, оставить нас без средств к существованию.

Но я была к этому готова. Еще в первые дни, когда туман в голове начал рассеиваться, я по совету адвоката тихо, без лишнего шума, сняла часть денег с наших общих счетов и перевела их на свой старый, забытый депозит, открытый еще до замужества, о котором он и не вспоминал.

Туда же ушли и мои скромные, но накопленные за годы личные сбережения от редких заказов. Это не состояние, но это воздух, если с разделом все сложится совсем плохо.

Ночью после его звонка, я почти не сплю. Лежу в темноте и просчитываю бюджет в уме. Коммуналка. Еда. Транспорт. Непредвиденные расходы. Зарплата, если будут заказы. Если нет... Нужно быть готовой. Дети... Им придется понять. Взрослые они или нет, но мы теперь команда, которая должна выжить.

Утром, с тяжелой головой и решительным спокойствием внутри, захожу на кухню. Застаю Аню и Максима за завтраком. Они молча едят кашу.

Я подхожу к столу.

— Ребята, мне нужно с вами поговорить. Как со взрослыми. Думаю, вы прекрасно видите, что происходит.

Они поднимают на меня глаза. Максим довольно настороженно, Аня с уже привычной обидой в уголках губ.

— Я проверила доступ к счетам. Отец все заблокировал, и я думаю, что он на этом не остановится. Он прекратит и лично вашу финансовую поддержку, — говорю я прямо, без предисловий. — Сейчас и до конца раздела имущества, а возможно, и дольше, мы будем жить на мои доходы и наши сбережения. Их хватит на какое-то время, но придется немного экономить, чтобы перестраховаться. Это значит, что отныне никаких ресторанов, спонтанных покупок, дорогой брендовой одежды, без крайней необходимости. Мы будем планировать траты. Вместе.

Аня замирает с ложкой в руке. Ее лицо медленно заливается краской.

— То есть как?! — она почти взвизгивает. — Хочешь сказать, что без помощи отца мы стали… нищими? Из-за чего? Из-за твоей гордости? Папа же предлагал решить все мирно! А ты... ты хочешь устроить нам жизнь в нищете! Чтобы мы ходили в обносках и считали копейки? Я этого не хочу!

— Аня, — тихо, но уверенно говорю я. — Это не “из-за моей гордости”. Это из-за его решений. Решений, которые привели нас сюда. И сейчас наша задача — пройти этот период достойно, не растеряв того, что мы имеем по праву. Тем более, экономия не нищета. Это разумное распределение ресурсов.

— Для тебя-то, может, и не нищета! — Аня вскакивает, ее глаза полны слез ярости. — Ты всю жизнь в своих тряпках и с кисточками просидела, тебе не привыкать! А мне... мне нужно нормально одеваться, встречаться с друзьями, ходить с ними в кафе. Я хочу жить, а не выживать!

— Я понимаю, что это сложно, — говорю я, чувствуя, как сжимается сердце. — Но иного выхода сейчас нет. Мы должны держаться вместе.

Я смотрю на Максима. Он сидит, уставившись в тарелку. Потом медленно поднимает голову и кивает. Один раз. Коротко. В его глазах нет истерики, нет обвинений. Там тяжелое, взрослое понимание. Понимание ситуации, понимание мамы и понимание того, что сестру сейчас не переубедить.

— Ладно, — бормочет он. — Будем экономить. Ничего страшного. Я думаю, что здесь никто не умрет, если не будет обедать и ужинать в ресторанах, а перейдет на университетскую столовку. Да и без покупки одежды мы проживем себе абсолютно спокойно. Тем более у нас все есть.

Его поддержка, как глоток воздуха. Аня смотрит на него с предательским изумлением, затем фыркает, отталкивает тарелку и выбегает из кухни.

Я остаюсь с Максимом наедине. Он доедает свою кашу, не поднимая глаз.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— Да ладно, мам, — он отодвигает тарелку. — Мы справимся. Главное не сдаваться, правда?

— Правда, — киваю я. И впервые за эти сутки на моем лице появляется что-то отдаленно напоминающее улыбку. Хрупкую, но настоящую.

Он прав. Мы справимся. Даже если придется считать каждую копейку.