Глава 31

Оля

На следующее утро я снова оказываюсь у комнаты Ани, слушая тишину за ней. Решение вызревает во мне медленно, как тяжелый, холодный камень. Осада не работает. Ее замкнутость и моя принципиальность — это тупик. И этот тупик Денис с удовольствием превращает в свое оружие. Нужно ломать шаблон.

Я стучу. Довольно настойчиво.

— Аня. Выйди, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Минута молчания. Потом щелчок замка. Она стоит на пороге, бледная, с опухшими глазами. Выглядит не как воин, а как загнанный, испуганный зверек.

— Я так понимаю, ты уже не собираешься жить с ним? — начинаю я довольно резко.

— Пока нет. А что? Уже хочешь, чтобы я уехала?

— Я пришла сказать о том, что если ты все же остаешься здесь, то я хочу, чтобы между нами все было как прежде. Во-первых, я хочу попросить тебя о помощи. Мои силы не бесконечные, я устаю, мне тоже бывает сложно, поэтому если можешь, то помогай мне хотя бы по дому. Приготовить, прибраться. Это не что-то нереальное. Это в твоих силах. Во-вторых. Мне хватает сейчас нервотрепки, чтобы еще и дома находиться в постоянном напряжении. Поэтому я не против того, чтобы ты отправилась к отцу на сегодня, раз ты не готова к переезду. А я так понимаю, что ты не готова, — говорю я, не давая ей возможности огрызнуться или поспорить, но этого не происходит.

Она моргает, не веря в то, что я говорю.

— Что?

— Ты слышала. Собирайся. Я позвоню ему, скажу, что ты приедешь.

Она все еще смотрит на меня с недоверием, но в ее глазах уже мелькает что-то вроде надежды. Побега. Хотя бы на день.

— Только на сегодня? Ты же потом позволишь мне вернуться? — осторожно спрашивает она, и в ее словах я чувствую страх. Она боится. Где-то в глубине души она понимает, что не нужна отцу на постоянной основе, но пока не готова это принять.

— Ты думаешь, я способна выставить тебя за дверь на ровном месте?

— Н-нет? — запинаясь, спрашивает она. Я отрицательно качаю головой с тяжелым вздохом. — Почему?

— Потому что я вижу, как тебе тяжело здесь. И потому что…, — я делаю паузу, подбирая слова, которые были бы правдой, но не слабостью. — Я не хочу, чтобы эта война между мной и твоим отцом уничтожала тебя. Тем более мой адвокат сказал, что сейчас, на данном этапе, это не навредит.

Пока она нехотя собирает сумку, я звоню Денису и сразу ставлю разговор на запись. Он берет трубку с плохо скрываемым торжеством.

— Ну что, одумалась? Готова сдаваться?

— Аня приедет к тебе, — говорю я ровно, игнорируя его тон. — После этого ты привезешь ее домой. Не вздумай отправлять ее поздно вечером одну на такси или автобусе. Не забывай, что она твоя дочь.

Он что-то бормочет про “поздно спохватилась”, но в его голосе слышно удовлетворение. Он считает это своей победой. Пусть пока считает.

Я провожаю Аню до лифта. Она молча идет впереди, не глядя на меня. Когда она нажимает кнопку, я кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает.

— Я люблю тебя, — говорю я тихо, но четко. — И я делаю это не из злости. Я пытаюсь… нас защитить. Тебя, Максима, себя. Даже если ты сейчас этого не понимаешь.

Она не отвечает. Не оборачивается. Просто отворачивается, чтобы я не увидела, может быть, дрожание ее губ. Двери лифта открываются. Она заходит, а я остаюсь одна на площадке, слушая, как механизм увозит ее вниз.

Сразу после этого я еду на работу. Пытаюсь взять себя в руки, убедить в том, что это просто сложный период и его надо пережить. Но концентрации нет. Кисть в моей руке зависает над левкасом иконы, мысли разбегаются.

Я представляю, что там происходит. Он, наверное, везет ее в тот самый дом с бассейном. Интересно, чей он? Он купил его за наличку? А если так, то на кого оформил? Без моего согласия он не мог оформить его на себя, тогда на кого? Или он не его?

Отправляю адвокату сообщение, информируя о новой недвижимости, но поясняю, что не уверена во владельце.

А еще он, наверное, покупает ей все, что она захочет. Упивается ролью щедрого спасителя, который вытащил дочь из “нищеты и тирании” злой матери.

После работы еду домой. Сегодня намного раньше, чем обычно, потому что хочу быть уверенной в том, что Аня меня не подведет. Не после того, как мы с ней поговорили, и я дала ей понять, что между нами с ней ничего не изменилось.

Время тянется мучительно медленно. Максим, видя мое состояние, молча делает чай и ставит передо мной. Мы не говорим об Ане. Но его молчаливое присутствие — небольшая опора.

К одиннадцати часам вечера я уже не могу сидеть на месте. Стою у окна, вглядываясь в темноту. Я вижу, как во двор заезжает его черный внедорожник. Дверь открывается, Аня выходит. Не бежит, не летит. Идет медленно, словно сонная. У нее в руках большая картонная коробка.

Она заходит в квартиру, молча ставит коробку на кухонный стол.

— Это…тебе, — говорит она, не глядя на меня. — От папы. Пицца. Он сказал, что ты, наверное, давно не ела ничего подобного. Я… не хотела брать, но он настоял.

Она произносит это без эмоций, просто констатируя факт. Но в этих словах, в этой коробке целая вселенная. Вселенная его мелкой, рассчитанной жалости. “Бедная Оля сидит, голодает, наверное, даже поесть нечего. Держи, покорми детей хоть чем-то готовым”. Он не просто прислал еду. Он прислал подачку. Напоминание, что я та, у кого нет денег на такой ужин, а он великодушный благодетель.

Я вижу, как руки Максима сжимаются в кулаки. Как он напрягает челюсти, но ничего не говорит.

Раздражение, острое и горькое, подкатывает к горлу. Но я глотаю его. Смотрю на Аню. Она выглядит не счастливой, не воодушевленной. Скорее усталой, сломленной и какой-то опустошенной.

— Спасибо, — сухо говорю я. — Сама-то поела?

— Да, — кивает она и, не сказав больше ни слова, уходит в свою комнату.

Я остаюсь на кухне с коробкой остывающей пиццы на столе. Запах сыра и колбасы кажется мне сейчас отвратительным, удушающим. Он думает, что унижает меня. Что этот жест “доброты” с его стороны подчеркивает мою беспомощность.

— Мам, ты же понимаешь, что он сделал эту подачку специально. Чтобы показать тебе и нам, что он все еще тот, кто способен поддерживать нашу жизнь на высоком уровне, в отличие от тебя.

— Понимаю, и я рада, что не я одна это вижу, но и ты. И думаю, что Аня тоже. Иначе на ее губах играла бы широкая улыбка.

Я смотрю на эту коробку и вместо гнева, во мне поднимается что-то другое. Холодная, железная уверенность.

Очень зря, Денис. Очень зря ты играешь в эту игру. Потому что я уже не та беспомощная женщина у пустого холодильника. Я уже сделала шаг. И скоро я не просто встану на ноги. Скоро, благодаря этим самым “копейкам”, которые ты презираешь, я получу то, что принадлежит мне по праву.

Мою долю в бизнесе. Мою свободу. И тогда мы посмотрим, кто кому будет приносить остатки со своего стола. Кто будет нуждаться в чьей-то жалости.