Глава 30

Оля

Тишина после разговора с Аней становится густой, как смола. Я сижу на кухне, уставившись в стену, и пытаюсь понять, правильно ли я поступила? Не перегнула ли? Мила сказала: “Дай ей выбор”. Я так и поступила. Не выгнала ее, не настояла на том, чтобы она осталась со мной. Она свободна в своих решениях. Сейчас остается только ждать. И если она решит отправиться к отцу… что ж, это ее право.

Внезапная вибрация телефона на столе заставляет меня вздрогнуть. Сообщение. От Дениса. Сердце, только пришедшее в нормальный ритм, снова начинает биться с бешеной силой.

Я открываю его. Читаю. Сначала не понимаю, потом с нарастающим ледяным ужасом осознаю каждое его слово.

“Я знаю, что ты доводишь дочь до голодовки. Она мне всё рассказала. Что ты моришь её голодом, кричишь на неё, довела до нервного срыва. Это уже переходит все границы твоего больного эгоизма. Я подам на тебя в суд за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей и психологическое насилие над ребенком. Готовься, Оль. Ты сама всё разрушила. Теперь я заберу у тебя всё, включая детей”.

Каждая буква плывет перед глазами.

“Нервный срыв”.

“Моришь голодом”.

“Психологическое насилие”.

СУД. Денис не просто зол. Он перешел в наступление по всем фронтам. И использовал мой же разговор с Аней, и ее истерику как оружие. Самое грязное, какое только можно представить.

Паника, острая и слепая, накрывает с головой. Я же говорила ей не общаться с отцом, пока он не навредил нам еще сильнее, а она на эмоциях, все выложила ему как на духу. Хочется закричать от бессилия, от ее непроходимой глупости. Меня начинает трясти.

Суд. Соцслужбы. Обвинения в том, что я плохая мать. Это же кошмар. Это страшнее, чем делить имущество. Это забрать у меня мотив существования. Оправдания, что я “борюсь ради детей”, рушатся в один миг. Если он добьется ограничения моих прав... или, не дай Бог, определит детям место жительства с ним...

Я хватаю телефон дрожащими руками. Найти номер. Адвокат. Виолетта Степановна. Палец промахивается несколько раз, прежде чем удается нажать кнопку вызова.

Она отвечает не сразу. Каждая секунда ожидания — пытка.

— Алло, Ольга? Что-то случилось?

— Он... Денис, — мой голос срывается, я пытаюсь говорить четче, но получается только хрипло и сбивчиво. Мозг отказывается соображать. Я в панике. — Он прислал сообщение. Угрожает подать в суд. За ненадлежащее исполнение... и психическое насилие. Говорит, я довела Аню до нервного срыва. Это неправда! Она просто... устроила истерику, потому что...

— Ольга, дышите, — ее голос звучит спокойно и повелительно. — Глубоко вдохните. Теперь медленно выдохните. И расскажите мне с самого начала. Что произошло с дочерью?

Я, заикаясь, рассказываю про вчерашний скандал с едой, про сегодняшнее утро, про ее “голодовку” и наш тяжелый разговор. Про то, что я предложила ей выбор.

Слушая, Виолетта Степановна лишь изредка вставляет короткие вопросы.

— Вы угрожали ей? Оскорбляли?

— Нет! Конечно, нет!

— Лишали еды намеренно?

— Нет!

— Дочь находится дома? Жива, здорова, имеет доступ к пище, воде, медицинской помощи?

— Да, она в своей комнате. У нее там есть вода. Она здорова, просто обижена.

— Хорошо, — говорит адвокат, и в ее голосе слышится легкое, но ощутимое облегчение. — Слушайте меня внимательно, Оля. Это классическая тактика в грязных бракоразводных процессах. Использовать эмоции детей, вырванные из контекста слова, чтобы очернить второго родителя, в данном случае вас. Эти угрозы в 99% случаев пустые. Для того, чтобы суд серьезно рассмотрел вопрос об ограничении родительских прав, нужны очень веские доказательства: систематические побои, записи врачей о недоедании, заключения психологов о тяжелой психологической травме. Одна ссора из-за такого пустяка, при всем желании вашего мужа, не тянет на “психологическое насилие”. Плюсом ко всему ваши дети взрослые. А значит, вас невозможно лишить родительских прав. Это просто слова, брошенные вашим мужем.

Ее слова действуют как ушат ледяной воды. Я начинаю дышать ровнее.

— Значит, меня нельзя лишить родительских прав?

— Нет. Это невозможно, учитывая возраст ваших детей.

— Но он же будет что-то делать... Он не остановится.

— Возможно. Он может попробовать подать какое-то другое заявление. И мы его встретим во всеоружии. Но сейчас, Ольга, вам нужно сделать две вещи. Первое: успокоиться. Ваша паника — его цель. Второе, и это критически важно: не поддаваться эмоциям и не вступать с ним в полемику.

— Вы уверены, что меня не лишат родительских прав?

— Уверена, не переживайте. Это невозможно осуществить, когда дети старше восемнадцати лет. Просто постарайтесь избегать острых углов в общении с ними, часто дети в их возрасте склонны к фантазиям, а они нам не к чему.

Я слушаю, и ужас понемногу отступает, уступая место холодной, деловой сосредоточенности. Это инструкция. План действий.

— А что с Аней? Если она и правда...

— С дочерью вам нужно вести себя максимально корректно. Не давить. Не упрекать за то, что она “пожаловалась” отцу. Это только усугубит положение. Продолжайте заботиться о ней, если она стремится уехать к отцу, как часто бывает в подобных ситуациях, то отпустите. Ваше спокойствие и последовательность сейчас лучшая защита от его нападок. И, Ольга, — она делает паузу, — не вините себя. Дети в таких ситуациях часто становятся орудием в руках манипуляторов. Ваша задача не играть в эти игры, а оставаться взрослой. Вы справитесь?

— Постараюсь, — выдыхаю я.

— Отлично. Пришлите мне скриншот сообщения от вашего супруга. Я подготовлю ответ на возможные претензии. И помните — это лишь еще один этап давления. Почва из-под ног не уходит. Она просто стала немного зыбкой. Но мы на ней устоим.

Мы прощаемся. Я опускаю телефон на стол и смотрю на свои руки. Они уже не дрожат. Вместо паники внутри теперь тревожное, но четкое понимание: игра стала еще грязнее. И правила ужесточились.

Я иду к комнате Ани. Стою у ее двери, прислушиваюсь. Тишина. Она не рыдает, не разговаривает по телефону. Не слышно, чтобы она собирала свои вещи. За дверью просто тишина.

Я стою, а внутри ощущение, что хоть она и пытается играть на моих эмоциях, но сама не знает, чего хочет на самом деле. Я еще немного нервничаю, но теперь у меня есть инструкция, как действовать.

Денис хочет играть на эмоциях? Хорошо. Но я буду играть на территории логики и доказательств. Потому что терять мне уже нечего.