Глава 29

Оля

Утром я открываю глаза, и первое, что чувствую, — это не свет за окном, а боль. Глухая, разлитая по всему телу. Кисти рук ломят, будто их сжимали в тисках всю ночь. Поясницу тянет так, что я с трудом переворачиваюсь на бок. Я чувствую себя не на свой возраст, а на все восемьдесят. Каждое движение дается с усилием.

С трудом поднимаюсь, надеваю халат и бреду на кухню, чтобы приготовить хоть какой-то завтрак. В коридоре тихо, детские комнаты закрыты. Надеюсь, они еще спят.

Но на кухне меня встречает Аня. Она стоит у окна, вполоборота, и пьет воду из стакана. Ее плечи напряжены.

— Доброе утро, — говорю я тихо, подходя к плите.

Она оборачивается. Ее лицо бледное, с синяками под глазами, на щеках разводы от слез.

— Ты поела? — спрашиваю я, доставая сковороду, а взгляд сам цепляется за все еще полную раковину посуды. Вчера нам с Максимом было не до нее. Мы поели и просто рухнули без сил.

— Нет. И не буду. Хватило вчерашнего концерта, — ее голос дрожит, но звучит он довольно вызывающе. — Раз уж я вас объедаю, то лучше обойдусь.

— Аня, не говори ерунды, — вздыхаю я, чувствуя, как боль в спине усиливается. — Максим так сказал, потому что устал. Мы оба пришли поздно, голодные и уставшие. Не переживай. Сейчас приготовим что-нибудь и вместе позавтракаем.

— Не переживай, — передразнивает она меня, и в ее глазах вспыхивает озлобленность. — Я лучше к отцу съезжу. И у него поем. У него всегда есть что поесть. И меня никто там за это не упрекнет.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках от усталости, от боли, от ее слов.

— Тебя не упрекали в том, что ты ешь. Максим лишь сказал о том, что хочет, чтобы ты немного нам помогала по дому. Он работает и учится, и ты это знаешь. Я тоже много работаю. Мы просто не успеваем еще и готовить. А тебе не десять лет.

— И что я, по-твоему, должна вам теперь прислуживать, если у меня пары заканчиваются раньше, чем у него?

— Ты меня не слышишь, Ань, — повышаю я голос. — У меня нет сил с тобой сейчас спорить. Делай, как хочешь, — говорю я наконец, потому что сил на спор у меня и правда нет. Совсем нет.

— Отлично! — она ставит стакан на стол с таким грохотом, что я вздрагиваю. — Так и сделаю! А пока я лучше буду голодать! Ясно тебе?

С этими словами она разворачивается и, почти бегом, уходит в свою комнату. Через секунду доносится оглушительный хлопок двери.

Я стою посреди кухни, смотрю на сковороду в своей руке. И не чувствую ничего. Абсолютно. Она ведет себя как бунтующий подросток, но не как взрослая девушка.

На автопилоте я все же делаю завтрак. Для себя и для Максима, который вскоре выходит, мрачный и помятый. Мы едим молча. Каждый погружен в собственные мысли. После завтрака все же решаю попробовать поговорить с дочерью.

— Аня. Открой, — осторожно стучу в ее дверь, но ответа нет. Только гробовая тишина из-за двери.

Смотрю на эту белую дверь, за которой заперлась моя дочь. И чувствую, как внутри все сжимается от ее слов. От ее поведения. От того, что она в свои годы ведет себя как маленький ребенок.

Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь. Беру телефон. Звоню Миле.

Она отвечает сразу, и в ее голосе настороженность.

— Оль? Что стряслось?

— Мила…я… я не знаю, как еще донести до Ани то, что отныне все изменилось, — мой голос срывается на шепот. — Она заперлась в комнате. Говорит, что она нам не нужна. Что она объедает нас. И… и что поедет к отцу. Я не знаю, что делать. Я устала бороться. Может, и правда… пусть едет. Может, ей там будет лучше.

— Ольга Сергеевна, вы в своем уме?! — голос сестры становится резким, профессиональным. — Слушай меня внимательно. Первое: она не просто заперлась. Она объявила тебе войну. Детскую, глупую, но войну. Войну за внимание. За твою любовь. За то, чтобы ты доказала, что она для тебя важнее твоей гордости, твоей работы и твоей войны с Денисом. Это манипуляция. Жестокая, но детская.

— Но я же вижу, как мы с каждым днем с ней отдаляемся. Честно, я уже на грани. Я хочу наплевать на слова адвоката и отправить ее к отцу. Пусть поживет там, пусть убедится в том, что у него не “прекрасная” жизнь. Что там она не нужна.

— Оль, конечно, вы отдаляетесь. Ее мир рухнул! И она не знает, на кого злиться! На отца злиться страшно, он может окончательно отвернуться. А на тебя можно. Потому что ты никуда не денешься, ты мама. Твоя любовь безусловна, и она, на каком-то глубинном уровне, это знает. Поэтому и проверяет границы дозволенного на прочность.

— И как мне быть? Я не хочу за ней бегать.

— И не надо! Не упрашивай. Не оправдывайся. Не выгоняй. Ты дала ей понять, что ты о ней заботишься. А теперь дай ей время. И себе тоже. Она выйдет, отойдет. А сейчас… сейчас тебе нужно поговорить с ней. Скажи ей правду. Тяжелую, взрослую правду.

Я слушаю, цепляясь за ее слова, как за спасательный круг.

— А если она не захочет слушать?

— Тогда ты дашь ей выбор. Но не тот, который она тебе навязывает в силу своего возраста. А настоящий. Ее личный выбор. И тебе не нужно цепляться за нее. Даже если она скажет, что хочет жить с отцом, пусть едет. Она должна прожить свою жизнь. Убедиться на своем опыте, что ты не лгала. Что она там не нужна.

После разговора с Милой я сижу еще минут десять, собираясь с силами. Потом встаю, иду на кухню. Дверь в комнату Ани все так же закрыта. Выпиваю стакан воды. Потом подхожу к ее двери и стучу. Твердо.

— Аня. Открой. Нам нужно поговорить.

— Уходи! — доносится из-за двери сдавленный крик.

— Я не уйду. Открывай. Или я буду говорить с тобой через дверь, а соседи услышат.

Молчание. Потом щелчок замка. Дверь приоткрывается на сантиметр. В щелке виден ее заплаканный глаз.

— Чего тебе?

— Впусти меня. Всего пять минут.

Она нехотя отступает, открывает дверь. Я вхожу. Комната в полумраке, шторы задернуты. Она садится на кровать, поджав под себя ноги, и смотрит в пол.

— Аня, — я сажусь напротив нее на стул. — Я понимаю, что тебе тяжело. И обидно. И кажется, что все против тебя.

— Не кажется, — бросает она в пол.

— Но это не так. Ты нам нужна. Очень. Просто сейчас… сейчас у всех закончились силы на красивые жесты. Максим устает на работе, я на двух. Денег мало. Нервы на пределе. И мы срываемся друг на друга. И, к сожалению, на тебе. Это несправедливо. И мне очень жаль.

Она молчит, но я вижу, как дрожит ее подбородок.

— А мне тоже надо найти работу, да? — язвительно спрашивает она. — Или меньше есть? Чтобы вас не обременять?

— Нет, — качаю я головой. — Тебя никто не просит об этом. Тебе надо… просто пережить это время с нами. Да, оно будет трудным. Да, будет невкусная еда и не будет никаких развлечений. Но мы вместе. Мы семья. Пусть сейчас сломанная, но семья.

— Какая же это семья?! — она вдруг взрывается, поднимая на меня глаза, полные слез и ненависти. — Папа ушел! Вы с Максом вечно заняты работой! А я тут одна! И я никому не нужна!

— Ты нужна, — настаиваю я, но чувствую, что мои слова разбиваются о стену ее обиды. Она не хочет слышать. Она хочет, чтобы все было как раньше. Или чтобы ее забрали от этой “скучной и страшной” реальности.

Мила была права. Нужно дать ей выбор.

Я медленно выдыхаю.

— Хорошо, Аня. Ты уверена, что нужна отцу? По-настоящему? Не как гостья на выходные с бассейном, не как упрек мне, а как часть его новой, уже сложившейся жизни? С новой женщиной и ее ребенком? Уверена, что его новая женщина ждет тебя с распростертыми объятиями?

Она замирает, смотрит на меня с недоумением.

— Что? О чем ты говоришь?

— Ты говоришь так, словно уверена в том, что нужна отцу. Хочешь проверить? — мой голос звучит тихо, но четко. Впервые за этот разговор во мне нет ни злости, ни жалости. Только холодная, тяжелая решимость. — Хочешь узнать, готов ли отец взять тебя к себе не на выходные, а навсегда? С твоими проблемами, обучением, настроениями, которые меняются, как погода? Взять тебя жить вместе с Ириной и ее сыном? Помогать тебе наравне с их ребенком. Встать на твою сторону, если Ирина будет против?

— Он… он мой отец! Конечно, он готов на все ради меня!

— Прекрасно, — я встаю. — Тогда вперед. Собирай вещи. Я тебя держать не буду. Позвони ему. Скажи, что хочешь переехать к нему жить. На постоянной основе. И посмотри, что он ответит.

Я вижу, как по ее лицу проходит волна ужаса. Она не ожидала такого поворота. Она хотела манипулировать, шантажировать своим молчанием, а не принимать реальное, взрослое решение.

— Ты… ты меня выгоняешь? — шепчет она.

— Нет, — качаю я головой. — Я сказала тебе то, что должна была. Мы с тобой поговорили как два взрослых человека. Я объяснила тебе, что есть наша семья, а есть отец и его семья. И я надеюсь, что ты меня услышала. А теперь, я даю тебе выбор. Остаться здесь, в этой сложной, неидеальной, но нашей реальности. Или попробовать свою счастливую жизнь там. Но выбор за тобой. И нести за него ответственность тоже тебе.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, оставляя ее одну. Сердце бьется где-то в горле, болезненно и громко. Я только что поставила на кон самое дорогое. И не знаю, выиграю ли. Но иначе уже нельзя. По-крайней мере, я попыталась достучаться до нее.