Глава 28

Оля

Часы на стене в мастерской Михаила Юрьевича показывают далеко за полночь, когда я наконец-то выпрямляю спину с характерным, болезненным хрустом. Руки слегка дрожат от часов кропотливой работы с микроскопом, пока я упаковываю инструменты в кейс.

Каждый палец ноет, каждая мышца напоминает о себе. Но в этой усталости есть странное удовлетворение. Сегодня удалось закрепить еще один сложный участок левкаса на полях иконы, где угроза осыпания была особенно велика. Еще один шаг.

— Нужно немного потерпеть, — повторяю я про себя, как мантру, пока плетусь по ночному, почти безлюдному городу. — Две хорошо оплачиваемые работы. У Андрея Петровича все идет по плану. Икона… икона, если все получится, выведет меня на новый уровень. Тогда я уверенно смогу встать на ноги. Не просто выживать, а жить. Содержать детей. Платить адвокату. Не бояться каждого счета.

Ключ с трудом входит в замок. Поворачиваю. Теплый, знакомый запах дома ударяет в нос. Смесь старой мебели, кофе и чего-то неуловимо родного. Тело мгновенно расслабляется, и появляется единственное желание — рухнуть на кровать и провалиться в небытие. Но желудок, пустой с самого утра, пронзительно и невежливо напоминает о себе. Я почти ничего не ела, настолько была погружена в работу.

Раздеваюсь, вешаю пуховик и бреду на кухню. В раковине гора грязной посуды. Тарелки, чашки, ложки. Дети, видимо, ужинали. Ладно. Не сейчас. Оставлю на завтра.

Открываю холодильник. Холодный свет выхватывает почти пустые полки. Нахожу пластиковый контейнер, в котором с утра оставался рис с овощами. Открываю его. И замираю.

Там, на дне, лежит буквально одна ложка риса и пара сморщенных горошин. Судя по-всему, кому-то просто было лень его мыть.

Я закрываю глаза, прижимая веки пальцами. Глупая, детская обида и бессильная ярость подкатывают комом к горлу. Хочется зарыдать. Не из-за риса, не из-за посуды в раковине, а из-за другого.

Из-за несправедливости, из-за усталости, из-за того, что в собственном доме не можешь найти еды после пятнадцатичасового рабочего дня. Но слез нет. Они, кажется, высохли где-то внутри. Я просто стою и дышу, сжимая холодный пластик в руке.

В этот момент слышу тихий щелчок входной двери. Выглядываю в коридор. Максим, стараясь не шуметь, снимает кроссовки. Потом поворачивается, видит меня, и его лицо отражает удивление.

— Мам? А ты чего не спишь? Ночь на дворе. С каких пор ты ешь по ночам? — голос у него усталый, но в нем слышится забота. Смотрю на него, потом на посуду в раковине. Он так же, как и я, только вернулся домой. Значит, Аня. Вздыхаю.

— Я только пришла. Хотела поесть, а оказывается, что есть нечего.

— В смысле “нечего”? — он хмурится, подходя ближе. — Утром же еще полный контейнер стоял. И суп был.

Я молча протягиваю ему контейнер. Он заглядывает внутрь и его глаза округляются.

— Да ладно?! Она серьезно?

— Ты о чем?

— Об Ане, — его голос становится жестче. — Она спит?

— Не знаю. Максим, что такое?

— Да ничего, — бормочет он, но его лицо говорит об обратном. Он размашистым шагом направляется к комнате Ани.

Я, словно во сне, медленно иду за ним, слишком уставшая, чтобы что-то понимать или останавливать. Не успеваю дойти, как из-за закрытой двери раздается его низкий, громовой бас:

— Ты че, совсем охренела?!

— Не ори на меня! — тут же слышится взвизгивающий голос Ани.

— Я тебя спрашиваю, че за эгоизм? У тебя совесть есть?

— Максим, — слабо зову я, касаясь его плеча. Но он сбрасывает мою руку, не отрываясь от сестры.

— Я с тобой разговариваю! Тебе сколько лет? Мама впахивает день и ночь, чтобы обеспечить твое существование, а ты сидишь весь день дома и пожрать не можешь приготовить? Да хрен с ним приготовить! В магазин что-ли сложно сходить? Если ты все доела, то какого черта ничего не сделала? Ты знала, что мама придет поздно! Знала, что она будет голодной! Ладно, тебе на меня наплевать, но о ней подумай! Она ради нас это все делает!

— Максим! — повышаю голос, и на этот раз он оборачивается, его глаза пылают. — Прекрати ее отчитывать. Ей не пять лет. Она все видит и знает.

— Но, мама…

— Максим, давай вернемся на кухню и сделаем яичницу.

Он тяжело вздыхает, бросает на нее последний гневный взгляд и следует за мной. На кухне я беру сковороду, но он решительно забирает ее у меня из рук.

— Я сам. Лучше сядь, отдохни немного. У тебя руки, наверное, уже не слушаются, после стольких часов работы. А еще лучше, иди полежи. У тебя, наверное, и спина отваливается.

— Это точно, но если лягу, то усну. Так что лучше с тобой посижу.

Он молча, ловкими движениями, разбивает яйца на раскаленную сковороду. Кухня мгновенно наполняется божественным ароматом. Мой желудок урчит в ответ, во рту появляется слюна. Пара минут, и передо мной стоит тарелка с пышной, золотистой яичницей. Он ставит вторую, для себя, и садится рядом.

— Мам, может, немного отдохнешь? — спрашивает он. — Денёк хотя бы.

— Обязательно отдохну, но как только мы встанем на ноги. А пока есть возможность заработать, надо за нее хвататься.

— Ты права, — кивает он с серьезным, почти взрослым пониманием. Я смотрю на него и вижу в нем взрослого мужчину, а не ребенка.

Мы едим в тишине, нарушаемой лишь стуком вилок. Пока не раздается звонок моего телефона. Резкий, настойчивый, режущий ночную тишину.

— Это кто посреди ночи? — хмурится Максим, затолкав в рот большую порцию.

Я уже знаю ответ. Вытаскиваю телефон из кармана. На экране имя, от которого все внутри сжимается в холодный комок. Денис.

Вздыхаю. Включаю запись, как велела адвокат. “Если нет возможности уйти от разговора, то записывайте его” — сказала мне как-то она.

Поднимаю трубку. Не говорю “алло”. Просто жду.

Его голос врывается в тишину кухни, ледяной и полный неконтролируемой ярости. Кажется, я слышу, как он сжимает трубку.

— Ты что, совсем спятила? Ты не имеешь права запрещать мне видеться с детьми!

Я смотрю на свою тарелку, на золотистую яичницу, которую приготовил мой сын. И отвечаю спокойно, почти обреченно:

— Я имею право оградить их от твоей лжи. И от твоей второй семьи.

В трубке повисает звенящая тишина. Такая густая, что, кажется, ее можно потрогать. Потом слышу его сдавленное, тяжелое дыхание.

— Оля, прекрати уже со мной воевать. У тебя все равно ничего не выйдет, — наконец выдает он, и в его голосе уже не просто злость, а что-то опасное, расчетливое.

— Я ни с кем не воюю, Денис. Это ты постоянно играешь со мной в какие-то войнушки.

— Хорошо. Раз так, то посмотрим, как ты будешь отбирать у меня детей со своими копейками. Я через суд добьюсь того, чтобы тебе запретили с ними видеться. Поняла меня?

Угроза висит в воздухе, тяжелая и отвратительная. Раньше такие слова парализовали бы меня страхом. Сейчас я чувствую лишь усталую пустоту и… странное отсутствие страха. Как будто я дошла до дна, и там уже нечего бояться.

Я медленно откусываю кусочек яичницы, пережевываю. Потом говорю, и мой голос звучит ровно, без тени страха.

— Удачи, Денис. Можешь надрываться сколько угодно. Но у тебя ничего не выйдет. Наши дети достаточно взрослые.

И вешаю трубку. Кладу телефон на стол и возвращаюсь к ужину, как будто только что говорила о погоде.

Максим смотрит на меня с неверием. Его вилка замерла на полпути ко рту. А на его лице, изможденном и усталом, медленно расползается широкая, почти мальчишеская улыбка.

— Нормально ты его так уделала, — с гордостью выдает он.

Я смотрю на него и впервые за этот долгий, бесконечный день чувствую, как уголки моих губ сами тянутся вверх в слабой, но настоящей улыбке.

— У меня нет сил, чтобы вести с ним пустые разговоры, — говорю я, отодвигая пустую тарелку. — Так что пусть он ведет их сам с собой.