Глава 27

Оля

Вечером тишина в мастерской становится густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь тихим скрипом моего стула и едва слышным шорохом инструментов по поверхности левкаса. На картине, под круглым лучом лампы, как в театральном софите, постепенно рождается чудо.

В эти часы глубокой концентрации происходит странное. Мой собственный внутренний хаос, эта смесь ярости, боли и страха, будто отступает, уступая место ритму работы. Каждое движение скальпеля, каждый аккуратный мазок кисточкой с растворителем — это не просто действие. Это акт терпения. Это доверие к процессу. Ты не можешь торопить время. Не можешь силой вырвать красоту из-под грязи. Ты можешь только аккуратно, слой за слоем, убирать то, что ее скрывает, и надеяться, что под этим не пустота, а то самое сокровенное.

И вот, в самую сердцевину этой хрупкой, только что обретенной тишины, врывается резкий, оглушительный звук. Дверь в мастерскую с силой распахивается, ударяясь о стену.

Я вздрагиваю так, что едва не роняю зонд. Сердце бешено колотится в груди. Обернувшись, я вижу в дверном проеме Аню. Она стоит, тяжело дыша, как будто бежала не один километр. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят от возмущения и решимости. Она влетела сюда, не постучав, нарушив священную для меня тишину этого места.

— Мама, я знала, что ты здесь! — выпаливает она с порога, даже не поздоровавшись.

Я медленно, чтобы дать дрожащим рукам успокоиться, откладываю инструмент. Чувствую, как по спине пробегает холодная волна предчувствия.

— Аня, что случилось? Ты знаешь, что нельзя просто так врываться в мою мастерскую. Я здесь работаю. Моя работа требует хирургической точности, а если бы моя рука дрогнула? Кто бы платил? Ты хоть представляешь насколько дорогая эта…

— Отец зовет нас к себе! — перебивает она меня. — На выходные! В новый загородный дом! Там будет бассейн, баня, всё, что нужно для нормального отдыха! И я решила, что поеду.

Последнее она произносит с вызовом, бросая мне взгляд исподлобья, как бы проверяя на прочность. Ярость, острая и знакомая, мгновенно подкатывает к горлу, сжимая его.

Он. Он снова пытается купить их. Купить их любовь, их лояльность. Бассейном. Баней. И Аня… Аня готова продаться. Нет, не продаться. Она просто хочет сбежать. Сбежать от нашей серой, экономной, натянутой реальности в этот глянцевый, обеспеченный мир, который он теперь олицетворяет.

И это несмотря на то, что я работаю без продыху, чтобы успеть сдать проекты вовремя и поскорее выбраться из этой экономии. Это после того, как я оплатила их учебу, и честно призналась, что мне было нелегко решить этот вопрос, но ради них я сделала это. С помощью той самой работы, которую так презирает их отец.

Я чувствую, как пальцы на руках сжимаются сами собой, как ногти впиваются в ладони. Я смотрю на свою кисть, лежащую рядом, и мне хочется схватить и сломать ее. Но я не двигаюсь. Я заставляю себя сделать медленный, глубокий вдох. Воздух пахнет скипидаром и старым деревом. Запах моей крепости.

— Мы уже обсуждали это, — говорю я, и мой голос звучит чужим, плоским, как металлическая пластина. — Никаких совместных поездок, пока ситуация с разводом и разделом не прояснится. Об этом говорил адвокат и я сразу сказала вам. Мы должны доверять той, кто будет защищать мои интересы в суде. Аня, прошу тебя, не усложняй и без того сложный процесс нашего развода. Ты же видишь, что твой отец делает. Видишь, что он покупает вас, что он пытается вставлять палки мне в колеса.

— Это несправедливо, мама! Я хочу отдыхать. А отец… он не покупает нас, а заботится! — кричит Аня, и ее голос срывается на визгливую ноту. — Почему я должна страдать из-за ваших разборок?! Он мой отец! Он зовет! Я хочу поехать! У тебя же нет денег нас даже в кино сводить, а он предлагает отличные выходные! Ты просто мстишь! Мстишь мне и ему за то, что у тебя самой личная жизнь провалилась!

Каждое ее слово как удар ножом. Особенно последнее. “Провалилась”. Да. Именно так, наверное, она это и видит. Не как предательство со стороны отца, а как мой личный провал. Неспособность удержать мужа. И теперь я, злая и несчастная, мщу всем вокруг.

Я не отвечаю. Я просто смотрю на нее. На свою дочь, над кроваткой, которой не спала ночами, которую учила ходить, читать, которой отдавала все самое лучшее, что у меня было. И сейчас вижу в ее глазах не любовь, а обвинение и желание сбежать к тому, кто предлагает бассейн.

Ее крик повисает в тихой мастерской, искажаясь в странном эхо. Она ждет моей реакции, слез, крика в ответ, уговоров. Но я молчу. Это молчание, кажется, злит ее еще больше.

— Ненавижу тебя! — выкрикивает она в итоге, и в этом слове столько несправедливой боли, что у меня сжимается сердце. — Ненавижу эту твою гордость и твои дурацкие картины! — она делает два шага вперед, к моему столу. Ее рука взмывает вверх, но я встаю между ней и картиной, которая стоит дороже, чем наши жизни вместе взятые, и не позволяю ей завершить начатое.

— Не смей переходить черту! — мой голос гремит с опасной ноткой.

Она разворачивается и выбегает, хлопнув дверью с такой силой, что на столе вздрагивает баночка с растворителем.

Я остаюсь сидеть. Долго. Смотрю на картину, которая только что дарила мне умиротворение. Теперь она кажется холодной и далекой. Аня ушла. Не физически. Она убежит к подруге или запрется у себя. Но та Аня, которая была моей маленькой девочкой, кажется, только что сделала свой выбор.

Тишина, которая раньше была целительной, теперь давит. Ярость ушла, оставив после себя горькую, усталую пустоту. Он и его деньги снова оказались сильнее. Поездка на выходные вместо мрачных разговоров о разводе. Бассейн вместо экономии.

Я медленно встаю, подхожу к окну. На улице темно. Где-то там моя дочь, которой больно, и которая считает, что виновата в этом я. Я закрываю глаза.

— Держись, — шепчу я в тишину кабинета. — Терпи. Как терпит эта картина. Слой за слоем. Боль за болью. Рано или поздно проступит правда.

Но сейчас в это верится с трудом. С огромным трудом.