Глава 26

Оля

Дни сливаются в одно непрерывное, напряженное движение. Мой мир сузился до двух точек: мастерской с портретом молодой женщины и кабинета Михаила Юрьевича, где на специальном столе под суровым взглядом хозяина лежит темная икона.

Днем работа на Андрея Петровича. Это относительно “светлая” часть. Портрет начинает оживать. После расчистки фона уже проступил не просто ультрамарин, а глубокая, бархатистая синева, на которой лицо девушки кажется еще более хрупким и светлым.

Я укрепляю красочный слой на щеках, где сеть кракелюр особенно густа. Это монотонная, почти медитативная работа тончайшей кисточкой, под лупой я ввожу укрепляющий состав в каждую микротрещинку. В эти часы я могу почти не думать. Только чувствовать текстуру холста, упругость кисти, медленное, но верное возвращение картины к жизни.

А потом ночь. Или поздний вечер, когда я не возвращаюсь в мастерскую. Не еду домой, а еду обратно, в центр, в особняк Михаила Юрьевича. Все же он отказался увозить ее в мою мастерскую. По договоренности у меня есть свой ключ и полная свобода в нерабочие часы.

Работа над иконой — это другая вселенная. Тут не медитация, а концентрация, граничащая с трансом. Первые недели ушли только на диагностику. Рентген подтвердил мои предположения: под толстыми записями XIX века кое-где угадываются изящные, уверенные линии первоначального рисунка. Это как услышать слабый, но чистый голос сквозь гул толпы.

Теперь я начинаю этап укрепления. Это самая ответственная часть. Одно неверное движение, чуть более жидкий или густой раствор, и можно навредить непоправимо. Свет лампы падает узким лучом. В тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на камине, я забываю обо всем.

Здесь нет Дениса. Нет суда. Нет предательства Ирины или обидных слов Ани. Есть только я, доска, микроскоп и крошечный участок левкаса, который нужно спасти. Каждый спасенный квадратный сантиметр — это победа. Маленькая, но реальная. Здесь я не беспомощная жертва. Здесь я хирург, спасающий жизнь. Здесь я контролирую процесс.

Именно в таком состоянии, глубокой ночью, когда за окнами давно погасли огни, а моя спина гудит от напряжения, телефон на столе тихо вибрирует. Я вздрагиваю, отрываясь от микроскопа. На мгновение теряю фокус, мир суженного восприятия рушится.

Я смотрю на экран. Сообщение от Дениса.

“Вижу, гордость все еще не позволяет тебе здраво мыслить. Дети страдают из-за твоего упрямства. Верни мне детей, и я буду содержать тебя дальше. Последний шанс, Оль. Не доводи до полного краха”.

Текст плывет перед глазами. Сначала я не понимаю, о чем он вообще говорит. Потом смысл доходит, и по телу разливается волна такой белой, чистой ярости, что перехватывает дыхание.

“Верни мне детей”.

Словно они книги, которые он одолжил и теперь хочет вернуть.

“Буду содержать тебя дальше”.

Как содержанку. Как вещь, которая ведет себя хорошо и получает за это награду. Он не предлагает диалог, не говорит о чувствах детей. Он предлагает сделку. Самую грязную из возможных.

Мне нужно что-то сделать. Что-то физическое, чтобы этот яд не разъел меня изнутри. Моя рука сама тянется к стоящей рядом на столе чашке. Моей любимой чашке, старой, керамической, с трещинкой, золотом, которую я купила на студенческой выставке лет двадцать назад. Из нее я пила чай во время всех своих больших и маленьких побед.

Я сжимаю ее в руке. И швыряю об пол в каминный угол, где нет ковра.

Звонкий, оглушительный хруст. Острые осколки белой керамики с золотой паутинкой разлетаются по темному паркету.

Я стою и дышу тяжело, через рот. Смотрю на осколки. На то, что осталось от двадцати лет. Теперь это просто мусор. Как и его слова. Как и наши с ним отношения.

Ярость постепенно уступает место холодному, безразличному презрению. Он действительно не понимает. Не понимает, что детей не “возвращают”. Не понимает, что его “содержание” теперь для меня самое отвратительное оскорбление, которое заставляет двигаться вперед еще увереннее. Он мыслит категориями собственности и сделок. И это делает его окончательно… чужим.

Я наклоняюсь, собираю крупные осколки в ладонь, отношу их к мусорному ведру. Потом беру веник и сметаю мельчайшие остатки. Движения четкие, механические.

Затем возвращаюсь к столу. Беру телефон. Палец зависает над клавиатурой. Мне хочется написать ему все, что я о нем думаю. Вылить на него всю свою боль и гнев. Но я помню слова адвоката.

“Никаких личных сообщений. Только через меня”.

Я не отвечаю. Я просто стираю сообщение. Словно его никогда не было.

Потом снова надеваю очки, наклоняюсь над микроскопом, включаю лампу. Свет выхватывает из темноты крошечный участок нимба. Там, под грязью, я вчера разглядела слабый, золотой проблеск. Настоящее сусальное золото первоначального письма.

Я беру в руки тончайший скальпель, затаиваю дыхание. Все остальное отступает. Нет, смс. Нет разбитой чашки. Нет Дениса. Есть только я, луч света и крошечная, тысячу лет ждавшая своего часа, частичка золота, которую мне предстоит освободить. Это и есть мой ответ. Не слова. Дело.