Глава 25

Оля

День выдался длинным. Утро и половину дня я провела, работая в своей мастерской над портретом из “Атриума”. Я сосредоточилась на проработке складок платья, которые нужно было не просто расчистить, но и деликатно укрепить осыпающийся красочный слой. Работа кропотливая, требующая полного погружения. Именно это и помогло мне на время забыть о нарастающем нервном напряжении от предстоящей вечерней встречи.

К пяти я откладываю инструменты, тщательно привожу себя в порядок. Снова деловой костюм, снова собранный вид. Только на этот раз я кладу в портфель не только планшет с портфолио, но и переносную ультрафиолетовую лампу, мощную лупу, набор зондов и весь свой профессиональный набор.

Адрес, присланный Михаилом Юрьевичем, находится в старинном отреставрированном особняке в центре города, недалеко от музея. Не пентхаус в стеклянной башне, а нечто основательное, с историей. Это уже о многом говорит.

Меня встречает сам хозяин. Михаил Юрьевич оказывается мужчиной лет сорока, с темными волосами, внимательными глазами цвета старого серебра и, на удивление, спортивного телосложения.

Он выглядит совершенно не таким, как я его себе представляла. Я думала, это будет мужчина за пятьдесят, с проседью, с небольшим животиком и в очках. Обычно так выглядят те, кто увлекается подобным искусством. Они прожили достаточно, чтобы увидеть красоту в старине. У них есть деньги на то, чтобы тратить их на подобные вещи.

Я еще раз оглядываю его с ног до головы, стараясь делать это аккуратно и не привлекать внимания к своему любопытству. На нем нет пиджака, только темно-синяя футболка и обычные голубые джинсы. Он выглядит не как пафосный коллекционер, а как архитектор. Как человек, который ценит суть, а не показной блеск. В его манерах спокойная уверенность и легкая, едва уловимая сдержанность. Он приветствует меня, но без холодности.

— Ольга Сергеевна, проходите. Спасибо, что нашли время.

Он проводит меня не в гостиную, а в кабинет, заставленный книгами и антикварными глобусами. В центре комнаты, на специальном столе с регулируемой высотой, под мягким светом софита, лежит икона.

Я замираю на пороге. Даже с расстояния в несколько метров видно, что работа предстоит титаническая. Темный, почти черный фон. Видны серьезные утраты, зияющие проплешины левкаса до самой доски, сеть глубоких кракелюр. Но в том, что сохранилось, угадывается рука хорошего, возможно, даже столичного мастера.

— Вот она, — говорит Михаил Юрьевич, наблюдая за моей реакцией. — Наследие прадеда. Чудом уцелела.

— Можно? — спрашиваю я, уже надевая тонкие хлопковые перчатки.

Он кивает.

Я подхожу, включаю свою УФ-лампу. Синеватый свет выхватывает из темноты более поздние записи, грубые ретуши, которые не видны при обычном свете. Беру лупу, осторожно, не касаясь поверхности, изучаю кракелюр. Он “живой”, не сквозной, что хорошо. Потом проверяю зондом на отслоение. В нескольких местах левкас звенит тревожно.

Михаил Юрьевич молча наблюдает, не мешая. Его молчание — не давление, а уважение к процессу.

— Предварительный вывод, — говорю я наконец, выключая лампу и откладывая инструменты. — Икона нуждается в комплексной реставрации. Первоочередные задачи: укрепление грунта и красочного слоя, устранение деформации доски, затем удаление поверхностных загрязнений и потемневшей олифы. Только после этого можно будет оценить сохранность авторской живописи и говорить о тонировках.

— Многие говорили, что авторского слоя уже нет. Что это поздняя, грубая запись.

— При ультрафиолете видно, что основные личные письма, то есть лицо, руки, переписаны сильно, возможно, в XIX веке. А вот одежда, фон там, под наслоениями, может сохраниться более ранняя живопись. Гарантий дать нельзя, но шанс есть. В любом случае, даже если авторский слой утрачен, задача остановить разрушение и привести памятник в экспозиционный вид, максимально сохранив все исторические слои, включая и поздние записи, как часть ее биографии.

Он слушает, скрестив руки на груди.

— Сроки? Стоимость?

— Сроки… при условии, что это будет моим основным проектом, сразу после завершения работы с картиной Андрея Петровича, — я делаю ударение на слове “основным”, — предварительно, от восьми до двенадцати месяцев. Это не быстрая работа. Стоимость будет складываться из материалов, исследований и почасовой ставки. Я подготовлю подробную смету после полной диагностики, включая рентгенографию, если вы разрешите. Предварительный диапазон…, — я называю цифру, от которой у меня самой слегка перехватывает дыхание. Это в несколько раз больше, чем гонорар от Андрея Петровича.

Михаил Юрьевич не моргнул и глазом. Он подходит к иконе, проводит рукой по воздуху над ее темной поверхностью, не касаясь.

— И вы рискнете взяться за нее, учитывая сложность и все риски? Вы же понимаете, что я не оставлю вас в покое, если вы что-то испортите?

— Я все понимаю и осознаю все риски, — уверенно произношу, хотя внутри есть легкая дрожь. Работа действительно очень и очень сложная, но я не могу от нее отказаться только из-за страха.

— Значит, восемь месяцев… Доверить семейную реликвию на восемь месяцев человеку, с которым я знаком час… Это большой риск, Ольга Сергеевна.

— Понимаю. Вы можете запросить рекомендации у Андрея Петровича, изучить мое портфолио, дипломы. Я готова работать под периодическим вашим контролем, предоставлять фотоотчеты на каждом этапе. Предоставить вам доступ в мою мастерскую, в любое время моего нахождения там. Вы можете приходить хоть каждый час, если это не будет сказываться на моей работе. Но главная гарантия — это сам объект. Если я сделаю что-то непрофессионально, это будет видно сразу. И работа остановится. Для меня репутация дороже.

Он поворачивается ко мне, его серебристый взгляд изучающий.

— Почему вы так хотите взяться именно за эту сложную работу? У вас же есть выгодный заказ от Петровича.

Вопрос неожиданный и точный.

— Проект Андрея Петровича важен для меня. Но эта икона…, — я смотрю на темный лик, — это вызов. Профессиональный. А в моей ситуации…, — я осторожно подбираю слова, не желая вдаваться в личное, — жизненные обстоятельства требуют больших усилий. И рискованных решений. Этот заказ мог бы стать таким решением.

Я не говорю про то, что мне необходимы деньги, но он, кажется, понимает. Его лицо не выражает ни жалости, ни снисхождения.

— Вы говорите как человек, который знает цену и труду, и предмету, — медленно произносит он. — И, что важно, не сыплет обещаниями, а говорит о проблемах.

Он молча смотрит на икону, потом на меня.

— Хорошо. Я согласен поработать с вами. Под моим контролем, с четким графиком отчетности. Готовьте контракт и смету. Я изучу ваши документы. И… давайте начнем с диагностики. Сделаем рентген. Я договорюсь в реставрационном центре при музее.

Облегчение, острое и сладкое, разливается по мне. Но я держусь.

— Спасибо за доверие, Михаил Юрьевич. Я не подведу.

— Верю, — коротко кивает он. — Иначе бы не соглашался.

Когда мы заканчиваем с обсуждением организационных деталей, он вдруг спрашивает:

— У вас же уже есть один крупный проект. Почему решили взять еще? Это отнимает колоссальное количество времени и сил. Можно было выбрать что-то полегче.

Я останавливаюсь в дверях кабинета и оборачиваюсь. Прямой взгляд в его серебристые глаза.

— Потому что жизнь иногда требует больших усилий, Михаил Юрьевич. И выбор часто стоит не между “легко” и “сложно”, а между “сдаться” и “продолжать бороться”. Я выбираю — бороться. И для этого мне нужны серьезные инструменты. Эта работа — одна из них.

Он смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом, а потом едва заметно кивает, как будто ставя на мне внутренний гриф “одобрено”.

— Тогда удачи вам в борьбе, Ольга Сергеевна. Жду ваших документов.

Я выхожу на улицу. В портфеле лежит блокнот с первыми пометками по иконе и чувство твердой, тяжелой, но желанной ответственности. Я не просто нашла способ оплатить учебу детей. Я, кажется, нашла способ взлететь так высоко, как только можно мечтать.

— Готовься, Волков. Это только начало. И я еще докажу, что смогу сделать все, о чем мечтаю.