Глава 33

Оля

Я иду пешком. Автобусы сюда уже не ходят, да и такси брать — лишняя трата. Сумка с инструментами тяжело оттягивает плечо, но на душе сегодня как-то... легче. Спокойнее. После вечера в кабинете Михаила Юрьевича мир ненадолго вернулся в свои привычные, понятные очертания. Есть искусство. Есть тишина. Есть уважение к труду. Небольшой островок нормальности в бушующем море моего личного хаоса.

Ночь тихая, улицы почти пустынные. Я вдыхаю прохладный воздух, пытаясь удержать это хрупкое чувство внутреннего равновесия. Шаги отмеряют ритм.

Раз-два, раз-два.

Кажется, еще немного, и я смогу дойти до дома, принять душ и рухнуть в постель, не думая ни о чем.

В кармане куртки тихо вибрирует телефон. Я замедляю шаг, с неохотой вытаскиваю его. Скорее всего, Максим, как обычно, спросит, скоро ли я вернусь. Но на экране имя, от которого все спокойствие внутри мгновенно испаряется.

Денис.

Я останавливаюсь под фонарем, читая превью длинного сообщения: “Оль, я не могу больше молчать. Сижу один, вспоминаю, как мы…”

Пальцы сами нажимают на экран. Сообщение разворачивается. Оно длинное. Очень длинное. Да, это даже не сообщение, а настоящее письмо.

“Оль, я не могу больше молчать. Сижу один, вспоминаю, как мы познакомились на той выставке. Ты стояла перед какой-то абстракцией, такая строгая и сосредоточенная, а я подошел и сказал какую-то глупость, чтобы ты улыбнулась. И ты улыбнулась. Помнишь? Мы тогда до утра гуляли по городу, и ты рассказывала мне про кракелюры и лаки. Мне было безумно интересно. Мне всегда было интересно с тобой”.

Какая же это ложь. Жаль, что я поняла это только сейчас.

“Помнишь, как мы ночами сидели над первыми бизнес-планами? Ты тогда все цифры проверяла, а я чертил эскизы на салфетках. Мы были командой. Настоящей. Мы строили все с нуля. И дом, и дело, и семью.

Рождение Ани... Я никогда не забуду твое лицо, когда тебе впервые дали ее на руки. И Максима... как мы оба плакали от счастья, когда он сделал свой первый шаг. У нас была настоящая семья, Оль. Самая лучшая.

Я знаю, что все разрушил. Знаю, что больно. Но я скучаю по тебе. По нам. По тем людям, которыми мы были. Я оступился лишь потому, что ты отдалилась. Стала холодной, погрузилась в свой мир. Мне не хватало тебя. Мне не хватало тепла. И я, как дурак, побежал искать его на стороне. Это была не любовь. Это была глупая, роковая ошибка отчаяния.

Может, еще не все потеряно? Может, стоит попробовать начать все с чистого листа? Ради нас. Ради детей. Просто дай нам шанс. Вернись. Пожалуйста”.

Я читаю это снова и снова. Слова плывут перед глазами. Ком в горле растет, становится горячим и болезненным. Он вспомнил всё. Каждую деталь. Ту самую выставку. Салфетки с эскизами. Первые шаги Максима. Он помнит? Значит, не все было ложью? Значит, где-то там, под грудой грязи и предательства, была любовь?

Часть меня, та, которая уставшая, израненная, одинокая, жадно хватается за эти слова. Хочет поверить. Хочет забыть. Забыть лифт, Ирину, коляску, его презрительные слова про “копейки”, угрозы забрать детей. Просто стереть все, как ластиком, и вернуться в тот теплый, светлый мир, который он так красочно описывает. Обнять его, простить, сказать: “Да, давай попробуем”. Чтобы закончилась эта война. Чтобы не надо было одной тащить эту неподъемную ношу.

Слезы наворачиваются на глаза, предательские, слабые. Я закрываю их, опираясь лбом о холодный металл фонарного столба.

И тогда, сквозь туман боли и желания сдаться, проступает другая картинка. Яркая, как вспышка. Двери лифта. Он. Ирина. Ее рука на его руке. Ее смех. И коляска. Та самая коляска.

Потом его голос в трубке: “Ты сама приползешь ко мне на коленях”. Его сообщение про “психологическое насилие”. Циничное предложение о разделе. Насмешка Ирины.

Это не письмо любящего, раскаявшегося мужчины. Это новая тактика. Он уже угрожал, пытался купить детей, очернял меня в их глазах. Ничего не сработало. Аня вернулась молчаливой, скорее всего, она собственными глазами увидела эту уродливую правду и пока не готова признать вслух, что я оказалась права. Максим на моей стороне. И сейчас он решил надавить на жалость.

Юридические угрозы повисли над его головой. Он проигрывает. Он это понимает. И теперь он достает из арсенала последнее, самое мощное оружие — наше общее прошлое. Нашу настоящую, когда-то живую любовь. Он пытается использовать ее как крючок, чтобы вытащить меня из состояния бойца обратно в состояние жертвы. В состоянии той самой “слабой” женщины, которая “позволила” ему пойти к другой.

Ком в горле медленно рассасывается, сменяясь знакомой, горькой горечью.

Нет, Денис. Не получится.

Я открываю глаза. Пальцы находят в телефоне кнопку удаления сообщения. Не отвечая. Не вступая в диалог. Просто стираю его, как стирала все предыдущие угрозы.

Это манипуляция. Самого тонкого, самого жестокого пошива. Потому что она бьет в самое незащищенное место. В память о счастье. Но я больше не могу позволить себе такой роскоши, как доверие к ему.

Я продолжаю идти. Шаги становятся тверже, тяжелее. В груди не тепло, а холодная, тяжелая пустота. Но в этой пустоте нет растерянности. Есть решимость. Решимость идти до конца. Потому что пути назад, в тот светлый мир из его сообщения, больше нет. Его разрушил он сам. И никакими словами это не склеить.

Я дохожу до своего подъезда, поднимаюсь по лестнице. Ключ поворачивается в замке. Дома тихо. Дети, наверное, уже спят.

Я захожу в ванную, умываюсь ледяной водой, смотрю на свое отражение в зеркале. Усталое лицо, следы былых слез, но в глазах не сломленность.

— Нет, — шепчу я своему отражению. — У него не получится. Я прошла через слишком многое, чтобы клюнуть на эту удочку.

И впервые я чувствую не боль от его слов, а презрение. Презрение к тому, на какие низости он готов пойти, лишь бы выиграть. И это чувство, оказывается, гораздо сильнее ностальгии. Оно, как щит, закрывает самое уязвимое место в моей душе.