Глава 34

Оля

Я делаю последний штрих. Осторожно наношу защитный лак на крошечный, только что отреставрированный участок. Кисть в моей руке, легкая, как перышко. Я отхожу на шаг, откидываю волосы со лба и смотрю.

Портрет молодой женщины сияет. Не буквально, конечно. Но из-под вековой пелены исчезновения она наконец явила миру себя. Ее лицо больше не скрыто мутными наслоениями. Очищенные, тонко тонированные кракелюры лишь подчеркивают возраст и благородство живописи. Глубокий синий фон, яркие детали платья, печальный, но ясный взгляд из-под полуопущенных век. Она живая. И это моя работа.

Я оглядываюсь на календарь. Она готова раньше оговоренного срока. Бессонные ночи, работа в две смены, боль в спине и тремор в руках… все это дало свои плоды. Я не просто уложилась в срок, я его опередила.

Беру телефон. Набираю номер Андрея Петровича. Он отвечает почти сразу.

— Ольга Сергеевна? Надеюсь, ничего экстренного? Картина в порядке?

— Все хорошо. Не переживайте. Я закончила работу над картиной. Можете принимать, когда вам будет удобно.

С той стороны легкая, одобрительная пауза.

— Вот это скорость. Я надеюсь, качество не пострадало?

— Вы можете оценить это сами. Я готова выслушать абсолютно любые ваши замечания и исправить все до мельчайших деталей, если вы сможете что-то обнаружить, — уверенно заявляю я.

— Вот это самоуверенность, — говорит он без осуждения. — Хорошо. Тогда я подъеду прямо сейчас. Если вы, конечно, не против. Не хочу ждать. Уж больно мне не терпится оценить ваши старания и, признаюсь, найти хоть какую-то мелочь, за которую я могу зацепиться, — шутит он, посмеиваясь, и я невольно сама растягиваю губы в улыбке.

— Я буду вас ждать. Вместе с вашими замечаниями.

Вешаю трубку. Прилив адреналина от проделанной работы и предвкушение оценки сменяются внезапной, дикой усталостью. Я подхожу к старому, продавленному диванчику в углу мастерской и опускаюсь на него. Жесткие пружины впиваются в спину, но мне кажется, что я легла на пуховую перину. Все тело ноет, руки горят, но внутри тихое, глубокое удовлетворение. Я смотрю на картину и не могу нарадоваться. Это не просто чужой заказ. Это моя маленькая победа. Доказательство того, что я могу. Несмотря ни на что.

Не успеваю я задремать, как раздается четкий стук в дверь. Я вскакиваю, поправляю фартук, проверяю, не размазала ли по лицу краску, и иду открывать.

На пороге стоит Андрей Петрович в своем неизменном строгом пальто. И… Михаил Юрьевич. Он стоит чуть сзади, в своей куртке, и смотрит куда-то мимо меня, но он здесь.

— Простите за вторжение, — говорит Андрей Петрович, улыбаясь, — но когда я сообщил Михаилу Юрьевичу, что вы закончили с моей картиной, он выразил желание оценить результат. Не возражаете?

Я отступаю, пропуская их внутрь.

— Нет, конечно. Проходите, пожалуйста. Могу предложить чай. Кофе, к сожалению, нет.

— Не стоит, спасибо, — отмахивается Андрей Петрович, его взгляд уже ищет картину. — Все же мы здесь по делу.

Они проходят в мастерскую. Я останавливаюсь у стола, внезапно охваченная волнением. Внешне я спокойна. Но внутри все замерло. Это ведь не только оценка моей работы. На кону первый серьезный гонорар. Сумма, оговоренная в контракте, даже с учетом уже полученного аванса, внушительная. Она даст мне передышку. Возможность платить адвокату без паники. Возможность… дышать.

Андрей Петрович подходит к мольберту и замирает. Надолго. Он не просто смотрит. Он изучает. Включает принесенную с собой лампу, водит ей под разными углами, берет лупу, которой я пользуюсь.

Михаил Юрьевич стоит рядом, молча рассматривая портрет. Я вижу, как его глаза медленно скользят по деталям, по проступившей бирюзовой отделке платья, по прозрачной вуали на рукаве, по тончайшим румянцам на щеках.

Тишина в мастерской кажется вечностью. Потом Андрей Петрович откладывает лупу, выпрямляется.

— Как бы я не хотел этого говорить, Ольга Сергеевна…, — начинает он довольно холодно, отчего сердце в груди перестает биться, — но вся эта ваша работа над портретом…, — я жду своего приговора. — Превосходна! — произносит он просто. И в этом слове целая симфония одобрения. — Вы не просто расчистили картину. Вы вернули ей характер. Ее историю. Я вижу это. И я доволен. Более чем.

От сердца отваливается тяжелый камень. Я киваю, не находя слов.

— А ведь я сначала сомневался, — раздается голос Михаила Юрьевича. Мы оба оборачиваемся к нему. Он смотрит на меня, и в его глазах не просто восхищение, а что-то вроде уважения. — Когда отдавал вам свою старую икону на реставрацию, думал: “Ну что вы там сможете сделать”? Думал, что если вы что-то испортите, то я получу солидную компенсацию. А теперь… теперь я понимаю, что не видать мне компенсации, как и прежней иконы. Она будет идеальна. И я в этом уверен как никогда.

Его слова, тихие и простые, бьют в самую точку сильнее, чем любая похвала. После нескольких лет унижений от Дениса, после его презрительных слов о “копеечных заработков”, после того, как я уже и не надеялась вырваться, живя в постоянном сомнении в собственных трудах, эта искренняя гордость, как бальзам.

Андрей Петрович достает телефон и делает несколько кликов.

— Гонорар, согласно контракту, за вычетом аванса, переведен на ваш счет. Проверьте, пожалуйста.

Я беру свой телефон. Приходит смс от банка. Я открываю ее и вижу цифры. Они в несколько раз превышают мои обычные месячные доходы, а то и квартальные заработки. Ощущение, которое накатывает следом, трудно описать.

Это не эйфория. Это… свобода. Чувство твердой почвы под ногами, которой не было, кажется, с самого замужества. Я могу обеспечивать себя. По-настоящему. Сама.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос слегка дрожит. — Большое спасибо, — слезы счастья наворачиваются на глаза.

— Вы это заслужили, — он пожимает мне руку. — Теперь, если позволите, я заберу ее. Уже не терпится любоваться ею каждый день. И еще, Ольга Сергеевна, — он смотрит прямо в мои глаза. — Я понимаю, что сейчас вы будете нарасхват, но… попридержите для меня местечко, на черный день. Все же я часто приобретаю подобные вещи, а с реставраторами, как вы знаете…

— Для вас я всегда свободна, Андрей Петрович. В любое время, — с радостью говорю я.

Они упаковывают картину в специальный ящик, который привез с собой водитель Андрея Петровича.

Михаил Юрьевич задерживается на секунду.

— Вы молодец, — говорит он тихо. И добавляет чуть смущенно. — Надеюсь, мы очень скоро увидимся… Оля.

Он впервые называет меня просто по имени, без отчества, как равную. И в этом обращении целая вселенная нового уважения, новой дистанции между нами. Уже не “заказчик-реставратор”, а два взрослых человека. И мне это безумно приятно.

Я быстро собираюсь, воодушевленная и полная сил. В голове звучит одна мысль, настойчивая и гордая:

“Я же говорила! Я говорила, что смогу зарабатывать на том, что люблю!”

По пути домой заскакиваю в кондитерскую. Покупаю небольшой, но красивый тортик.

Дети дома. Аня сидит в своей комнате, Максим за компьютером. Я собираю их на кухне. Ставлю тортик на стол. Они смотрят на него, потом на меня с недоумением.

— Я закончила большой проект, — говорю я. — И получила за него хорошие деньги. Это не решит всех наших проблем, но это начало.

Они молчат. Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, что вам тяжело. Мне тоже. Каждый день это битва. С обстоятельствами, с самими собой, друг с другом, — я смотрю то на Аню, то на Максима. — Но теперь у нас есть выбор. Мы можем продолжать разрушать друг друга в этой битве. Злиться, обижаться, делать больно. А можем… попытаться стать новой семьей. Другой. Не такой, как раньше. Может, с трещинами, может, неуклюжей. Но своей. Настоящей. Которая держится не потому, что “так надо”, а потому, что мы выбираем быть вместе, несмотря ни на что.

Я не жду мгновенного ответа. Не жду объятий и раскаяния. Но я вижу, как Максим смотрит на меня с привычной поддержкой. Как будто он услышал что-то новое и важное. А Аня… Аня не уходит. Она стоит, опустив глаза, но она здесь. Она не хлопнула дверью.

— Мама, — тихо всхлипывает она. — Ты… ты такая молодец. А я… я полная дура. Прости, за мое поведение, — она всхлипывает, подходит, обнимает меня. Мои руки секунду непослушно свисают вдоль тела, а потом поднимаются и притягивают ее к себе.

Это маленькая победа. Может, самая важная за сегодня. Не финансовая, а человеческая. И я чувствую, что сегодняшний день, который начался с боли в спине и закончился этим тихим разговором на кухне, был прожит не зря.