Глава 36.

Когда я поехал к матери разбитый и растерянный, я как-то неожиданно воодушевился, что у меня осталась хоть одна родная душа, но и здесь реалии оказались иными.

Пару дней мы прожили вполне сносно. Мать не лезла ко мне больше с расспросами, видимо, ожидая, что я всё сам ей расскажу о причинах, почему я остался в таком положении. И я не стал её мучить, решив, что лучше пусть она всё узнает от меня, чем от моих детей. Она последнее время решила вспомнить, что у неё есть внуки. Видимо, от Игната теперь будет требовать поддержки.

Вчера я рассказал ей всё. Всю правду. Но только для того, чтобы она просто поняла, что ей, как и мне надо начинать жизнь заново, и не рассчитывала на дальнейшую сытую жизнь за мой счёт.

Я видел, как её лицо менялось, как глаза расширялись от ужаса, когда она поняла, что таких денег, как она получала раньше, у неё уже не будет. Её истерика была дикой. Она кричала, что я её обманул её надежды на достойную старость и разрушил её жизнь.

Пришлось даже вызывать скорую, чтобы они вкололи ей что-нибудь успокоительное.

Честно, я никогда не задумывался, что моя мать так привязана к моим деньгам, и совершенно точно не ожидал, что для неё их отсутствие в будущем станет настоящим потрясением. Конечно, я тоже переживаю из-за этого, но всё то, что творилось с ней, честно даже растерялся.

– Я-то думала, что хотя бы надежда на суды есть, была готова помочь деньгами, которые немного поднакопила, чтобы ты судился, боролся, сопротивлялся. А ты, оказывается, сам полный идиот… Согласился на столь невыгодные для себя условия добровольно.

И вот теперь после этой правды она долбит меня каждый день, постоянно напоминая мне о том, какая я никчёмность. Говорит, что абсолютно разочарована во мне как в сыне, человеке, муже.

– Уж если ты сам себя на такой крючок посадил, неужели не мог сидеть смирно и не смотреть по сторонам, где ходят эти девки, ищущие богатых папиков?

– Мама, я влюбился, как ты не понимаешь?! Я думал, я ей нужен, – всё ещё пытаюсь оправдываться, хотя уже порядком надоело.

– Да плевать на тебя! О ней надо было думать! Только идиот может верить в то, что пятидесятилетнего мужика могут любить за красивые глаза и стручок! – моя мать, как всегда, не стесняется в выражениях. – Как мы теперь будем жить? На что?!

На днях я ездил к Верещагину.

Мне очень хотелось понять, для чего всё это было затеяно, но все мои вопросы остались без ответа. Меня к нему, естественно, не пустили. Это с Линой он общался, смотря как на самый лакомый кусок самого вкусного пирога, а меня он всегда ненавидел.

Вернувшись несолоно нахлебавшись, встречаю недовольную мать на пороге её дома.

– На, – бросает мне небрежно какую-то бумагу. – Сказали, что это для тебя.

Смотрю на листок, лежащий у моих ног, и медленно наклоняюсь, чтобы поднять его. Руки слегка дрожат, будто я уже чувствую, что это что-то плохое. Разворачиваю листок, пробегаю глазами по тексту, и сначала не понимаю, о чём идёт речь. Слова сливаются в одно пятно, буквы пляшут перед глазами. Перечитываю пару раз, прежде чем до меня доходит: это претензия. Если кратко, то написано: по результатам проведённого аудита...

То есть Ангелина всё-таки этот долг мне не простила, хотя я пытался объясниться, для чего брал деньги. Думал, так, просто пугает.

Но не это страшное. Страшнее, что эти шакалы-аудиторы нашли ещё моих ошибок на несколько сотен тысяч рублей за прошлые три года работы у Лины.

А я был уверен, что и здесь у меня останется всё неизвестным для Лины. Я уже пользовался подобной схемой пару раз раз, она была довольно успешной раньше, поэтому и сейчас я сделал то же самое, когда мне понадобились деньги. Но в этот раз, видимо, все звёзды решили сложиться против меня.

– Что там? – голос матери прерывает мои мысли. Ей всё равно интересно, хотя последние пару дней мы не общались толком. Но любопытство, видимо, никто не отменял.

– Там уведомление о том, что тебе нужно продавать твои шубы, – ухмыляюсь, пытаясь скрыть за сарказмом свою боль. – Ну, или отдать те накопления, которыми ты обещала помочь мне в судилищах с бывшей женой! Доставай, самое время!

– В смысле?! – замирает, её глаза расширяются от шока и непонимания. – Объясни!

– В прямом! Собирай всё, что я тебе подарил, и я это понесу в комиссионку. Мне Лине долги нужно отдавать.

– Что… То есть ты ещё и должен ей остался?! – её возмущению нет предела теперь.

Да, как обещала мне Лина после первой измены, если я нарушу наши договорённости, я выйду из этого брака с голой задницей. И она сдержала своё слово.

– Я не отдам! – мать кричит, её голос дрожит от гнева, крутит сильно головой. – Хочешь, продавай свою квартиру, дачу, и что там у тебя ещё осталось. Машину?!

– Конечно, я продам. Но мне на что-то жить нужно будет первое время. Слушай, я ведь завалил тебя подарками, сделал тебе ремонт, ты ездила туда, куда хотела, я покупал тебе всё, что ты хотела. Никогда за десять лет я ни в чём тебе не отказал. И у тебя совершенно нигде не ойкает, что у твоего сына проблемы? Сочувствие, понимание, поддержка? – не сдерживаюсь и повышаю тон на мать, чувствуя, как обида на неё переполняет меня изнутри. Неужели даже она в такой ситуации не примет меня таким, какой я есть – разбитым, растерянным, потерянным. – Ты же моя мать! Ты должна принимать меня любым! Где хоть капля сострадания? Какие же вы все бабы…

– Пошёл вон, – неожиданно резко и холодно бросает мне в ответ. – Тебе есть где жить, уходи, – показывает пальцем на дверь.

– Но ты же знаешь, что моя квартира не предназначена для жизни сейчас. Там больше десятка лет никто не жил! Мне как минимум нужно сделать ремонт. Там даже спального места нет!

– Нет, живи где хочешь, пока будешь делать свой ремонт! Раскладушку купишь. Ты теперь должен привыкать к таким реалиям, раз сам всё проср@л! Наука тебе будет на старости лет, когда голова почти седая! Пошёл вон! – не меняет своего решения даже после моих аргументов.

Я смотрю на неё, и в этот момент понимаю, что между нами больше нет ничего: ни любви, ни поддержки, ни даже простого человеческого тепла. А ведь она моя родная мать…

Быстрыми движениями скидываю свои немногочисленные вещи в сумку, хватаю ключи от старой квартиры и, не прощаясь, ухожу.

Сажусь в машину и чувствую, как меня трясёт. Всё, теперь точно ничего и никого не осталось.