Глава 3. Она

Как у мужа только язык повернулся сказать подобное?

— Ты не можешь… Ярослав. Ты так… со мной… не можешь! — тихо повторяю я, как в бреду.

Холодный пот струится по вискам, но тело снова бросает в жар. О нет, только не это, очередной прилив и, как обычно за этим, очередная волна плаксивости.

Не хочу.

Нет, только не сейчас!

Я и без того чувствую себя растерзанной, еще одного прилива в неподходящий момент не переживу!

С трудом дышу, голос Ярослава плохо слышен, как через толстую, плотную вату. Я различаю только интонации, но без слов. Его слова сливаются в кашу и сплошное бу-бу-бу, без смысла.

— Эй!

Муж встряхивает меня за плечи, возвращая в реальность.

— Ты заболела, что ли? — интересуется он. — У тебя жар. Простуда? Так иди в спальню, ляг и лежи! Я попрошу дочь, она принесет тебе попить и вызовет на дом врача.

Я вытираю слезы, замечаю на пальцах черные разводы от туши.

Смотрюсь в отражение на стеклянной двери кухонного шкафа. Мое лицо напоминает панду.

Потом вспоминаю, как дочь где-то месяца два назад сделала мне замечание, заметив в моих руках тюбик с тушью:

«Конечно, здорово, что ты взяла себя в руки, мам. О женственности вспомнила, о косметике. Но, мам, тушь? Ты серьезно? Сейчас все делают наращивание ресничек, есть натуральные эффекты! Тушь, мам… Ты бы еще плевалку из прошлого века взяла…»

Теперь я понимаю, что с нарощенными ресничками не случилось бы такого казуса, как у меня сейчас на лице.

— Ладно, нечего раскисать. Иди, — повелевает Ярослав. — Я отвлеку гостей, а ты поднимайся в спальню. Скоро врач приедет. Ну же!

Раскомандовался.

Муж прет, словно локомотив, впереди меня и не сомневается, что я пойду следом за ним. Ведь он приказал, как делать, и

Но стоит признать, я чувствую себя дурно, а болезнь — это отличный предлог, чтобы не находиться на празднике мужа.

В доме шумно и полно гостей.

Теперь я уже не рада, что решила праздновать в узком семейном кругу, тем более, у нас дома. Пригласили самых близких, но вышла целая толпа.

Я отвыкла от шумных застолий. Мы вообще давно с размахом ничего не празднуем.

После гибели среднего сына праздновать что-то мне казалось кощунством.

Любой праздник для меня был предательством по отношению к памяти моего любимого, самого лучшего в мире мальчишки…

Я знаю, что пойду сейчас по коридору, стану подниматься по лестнице, и с левой стороны он будет смотреть на меня с портрета, где он всегда жив и всегда мне улыбается.

— Артем бы меня поддержал, — срывается с моих губ.

Ярослав, сделав еще один шаг, застывает, каменеет. Его пальцы сжимаются в кулаки, он разворачивается ко мне с разъяренным лицом.

— Хватит! — его голос звенит от плохо сдерживаемой ярости. — Артема нет. Его уже несколько лет нет! Мы все по нему скорбим, но только ты оплакиваешь его до сих пор. Только ты превращаешь наш дом в сырое, вечно мокрое, тусклое и темное болото! Только ты придаешь себе вид вечной страдалицы. А теперь… Теперь ты спрашиваешь, как я так смог? Как я, черт побери, смог дальше жить и любить эту жизнь?! Вот так, Тоня. Просто… Вот так! Оглянись! Наш дом полон жизни, у нас еще двое детей, но для тебя все мы — лишь тени, лишь тени на кладбище, которые мешают тебе скорбеть. А знаешь… Забудь! — рявкает он. — Тебя даже обслугой я здесь не оставлю. Нет! Мне надоело вытирать твои сопли. Пора тебе позврослеть и понюхать реальную, мать ее, жизнь!

Его голос разносится далеко-далеко.

Громко.

Я бы даже сказала, его голос звучит громогласно.

Он звучит не только громко, он звучит в тишине.

В полной тишине.

Ни музыки, ни звуков голосов.

Я внезапно понимаю, что наш скандал стал ясным для всех.

Все услышали, как мы ругаемся. все…

И, кажется, я понимаю, почему все это услышали. Люба стоит рядом с ноутбуком, через который тамада включал музыку… Она нажала на паузу, веселье замерло. Все услышали, как мы ругаемся.

Особенно последние слова мужа.

Я застываю, по мне, словно грязные

— Пап, ты так сильно не нервничай, — тихо и проникновенно звучит голос младшей дочери, Лены. — Папа, пойдем. Пап… Папочка, скоро торт принесут!

Младшая дочь, полная моя копия, но любит отца безмерно, наверное, потому что я… после трагической гибели среднего сына выпала из жизни, и все важные этапы взросления с ней был он, мой муж.

Теперь, как бы я ни старалась, Лена моей ласки чурается, мои ладони для нее не такие теплые и надежные, как руки Ярослава.

— Лена, — тихо выдыхаю я. — Твой папа…

Во мне говорит обида.

Та самая, глупая, женская и слепая обида, которая толкает на глупости.

Муж обнимает дочь и отпускает ее, смотрит на меня.

В глазах — провокация.

Он смотрит мне прямо в глаза, в которых я четко читаю, что он не даст мне этого сделать.

Не даст себя опозорить и выставить подлецом, кобелем, предателем.

Только открой рот, говорят мне его глаза.

И пожалеешь, добавляют безмолвно тесно сжатые кулаки.

Напряженная поза, острый кадык, плечи немного сдвинуты вперед.

Его поза выдает намерение поставить точку, но… по-своему.

Как же он сильно меня раздражает сейчас, своей мужиковатостью, напором и уверенностью, что он знает лучше, что он всегда прав.

Между нами воздух вибрирует от напряжения. От взглядов глаза в глаза.

Как долго мы избегали такого прямого контакта?

В последнее время лишь поверхностно, без глубины…

Без попытки понять, что скрывается за привычным «боже, Тоня, ты, как всегда, в своем репертуаре!»

Я набираю в легкие немного воздуха, чтобы выдать вслух правду, чтобы обличить этого лгуна перед всеми.

— Прошу минутку вашего внимания…