Глава 32. Она

С большим трудом дожидаюсь наступления утра. Первая мысль — хочется уехать, несмотря на то, что в этом доме сейчас находится мой сын, который чудом оказался жив.

Был такой чудесный вечер. Но Ярослав умудрился все испортить.

Я снова злюсь на него. Думала, оставила это позади, но, кажется, это не так!

Меня вывели из себя его слова, мол, было и было, чего тут такого!

Бессовестный!

Хочется ему, чтобы его быстро простили, забыли и не смели напоминать о прошлых ошибках. Я не должна злиться, но злюсь. Еще больше мне не нравится, что я снова много думаю о нем, а ведь хотела жить… не одинокой, но свободной женщиной.

Однако пока не получается так.

— Мам? — на кухне, зевая, появляется Варя. — Ты чего так рано вскочила?

— Тот же вопрос, Варь. Чаю будешь? Я уже заварила.

— Да ты присядь, мам. Я еще чай не хочу. Я блины хотела к завтраку нажарить, братишку порадовать. Помнишь, как он блины всегда уминал за обе щеки. Один блин целиком в рот затолкает и в каждой руке — по блину.

Улыбаюсь, вспомнив.

— Да, точно. Ладно, чего я просто так без дела буду сидеть? Давай на двоих тесто замесим.

Варя строго смотрит на меня:

— Мама, ты же знаешь, что хозяйка на кухне должна быть одна? Сейчас мы будем месить тесто на блины, каждая по-своему, и у нас ничего не выйдет. Потом будем друг друга винить и поругаемся еще.

— Ладно, как знаешь. Но я не думала, что у тебя какой-то свой рецепт блинов, думала, ты по нашему, семейному рецепту делаешь.

— Нет, мам. У меня свой рецепт. По твоему у меня никогда не выходили блины.

Вот странно, а у меня блинчики по нему всегда тонкие, ажурные, словно кружево. Ладно, не буду мешаться, присяду, попью чай в тишине. Мне всегда нравилась эта кухня. Она на солнечной стороне, и особенно приятно было здесь находиться в первой половине дня.

Невольно вздыхаю, посмотрев по сторонам. Дочь замечает мой взгляд:

— Скучаешь по дому, мам?

— Это просто привычка. Нет… Не скучаю.

— Мне кажется, сейчас ты пытаешься обмануть меня и себя заодно. По тебе заметно, что ты очень скучаешь. И не только по дому. Отец с тебя глаз не сводит… — говорит она, замешивая тесто на блины.

— Вот еще! — фыркаю. — Давай не будем говорить об этом.

— Мам, отец ни с кем.

— Ой, прекрати! — морщусь я. — Ты круглосуточно за ним свечку держишь, что ли? На празднике ему и пяти минут хватило!

— По нему видно, как он переживает.

— Ах, у вас все так просто! Сначала топчетесь грязными сапогами по душе и сердцу, а потом, прости-забудь. По щелчку! — злюсь.

Я снова злюсь.

Всего-то хотела отвлечься готовкой, но и это у меня не вышло.

— Мама, я не говорю, чтобы ты бросилась сейчас же в объятия отца, но…

— Вот ничего и не говори, Варя, — осадила я старшую дочь. — Не напоминай, пожалуйста, о том дне.

— Но ты не понимаешь, мам! — восклицает в отчаянии. — На вас же смотреть больно. Отец мучается, ты в свой этот бизнес зарылась, работаешь на износ, только-только с внучкой контакт наладила и сразу же в работу нырнула. Не поздновато ли? — срывается с ее губ.

Повисла неловкая тишина.

— Спасибо за поддержку, доченька. И тогда, и сейчас.

— Мам, прости! — она смотрит с досадой и сожалением.

— Вы в меня не верите. Ни ты, ни отец, а я… докажу, что вы ошибаетесь.

Поднявшись из-за стола, я выхожу из этой кухни. Пусть Варя сама хозяйничает, если ей так хочется, а у меня впереди насыщенный день. Пожалуй, я пойду и прилягу обратно.

— Мама, постой! Мама.. — Варя бежит за мной, догоняет, дернув за руку. — Что ты обижаешься, как маленькая?

— Ах, действительно, чего я обижаюсь? У мамы не может быть чувств и эмоций, да? Если мама тоскует по одному из своих детей, значит, она больная и не в себе…

— Я такого не говорила.

— Если мама на время отстранилась от вас, переживая горе, то значит, она эгоистичная, холодная, старая и скучная!

— Зачем ты вспоминаешь те слова?! Ведь отец о них уже тысячу раз пожалел!

— Пожалел? Да ничего подобного! Заявил, мол, было и было, а я должна его простить, потому что он сподобился извиниться. А ты, Варь… Ты жалеешь? Нет… Ты даже не понимаешь, о чем я говорю, не так ли? А ведь ты была на его стороне! Целиком и полностью. Ты столько обидного мне наговорила… И даже по лицу ударила.

Варя бледнеет и молчит, насупившись.

— Прости! — сипит отрывисто. — Я не хотела. Но сорвалась. Мы все тогда были немного не в себе. Видели, как рушится семья, и бесились от невозможности это исправить.

— Тогда и ты тоже прости. Прости, но я останусь при своем мнении. Твоему отцу слишком легко далось предательство, угрозы… А теперь он так же легко хочет добиться и прощения и злится, что я не сразу бросилась к нему в объятья.

— А есть ли смысл ждать и обижаться? Сколько времени ты его мариновать собираешься?

— Вот это уже не твое дело, Варвара! — звучит за моей спиной.

Я вздрагиваю от голоса Ярослава, медленно поворачиваюсь к нему лицом. Он мрачно смотрит на дочь:

— Не забывайся, Варь. Яйцо курицу не учит. И нет, я не польщен ни капли, что ты лезешь в отношения своих родителей. Мы тебе не друзья, чтобы ты нам советы раздавала. Сами разберемся.

— Да пошли вы, оба! Хотя бы ради Темки помирились бы! — всплескивает руками Варя и срывает с себя фартук.

— Ты, кажется, брата хотела порадовать блинами. Уже все, желание пропало? — спрашиваю я. — Ты пытаешься рассуждать и давать советы, как взрослая. Так соответствуй.

— Да мне после этой ссоры вообще ничего не хочется! — заявляет Варя, вмиг превратившись из молодой женщины в капризную девчонку.

— У твоей мамы были причины посерьезнее не желать вставать по утрам, готовить еду, заботиться обо всех нас, уделять внимание, помнить о всех праздниках, днях рождениях не только домочадцев, но и твоей новой семьи, Варь. Но она делала это. Это называется быть взрослой и заботиться о своей семье. Так что вызвалась — делай! — пристыдил дочь Ярослав.

Поневоле я прониклась к нему уважением.

— Ладно.

Пристыженная Варя поднимает фартук и плетется на кухню с провинившимся видом.

— Ты забыла еще кое-что. Извинись перед матерью.

— А ты сам-то?! Не извинился!

— Я извиняюсь. Просто, видимо, обида, которую я нанес Тоне так сильна, что ни с первого, ни со второго раза мое «прости» не может достучаться до ее сердца.

— Прости, мам, — со слезами говорит Варя и торопливо уходит.

— Ну вот… Теперь это утро испортит всем целый день, — вздыхаю я.

— Или придаст нужный лад? Ты права, Тоня, я… поверхностно отнесся к проступку. Мол, не дошло до финала, значит, не было. Я все понимаю, Тоня, все понимаю! — говорит он отрывисто. — Просто мне самому же перед собой хочется этот проступок уменьшить, как-то оценить помельче, чем было на самом деле. Это бесплодная попытка обмануться… Она не срабатывает, но знай, мне жаль. Безумно. И тем более жаль, что в такие радостные светлые дни, когда наша семья снова вместе, мы… разрознены на части. Разорваны, — произносит он. — По моей вине.

Высказавшись, Ярослав уходит, ссутулившись. Он курит на улице и смотрит вдаль, я не мешаю ему, проживаю каждое слово, сказанное им, а в сердце будто огромная дыра, пробоина, через которую сочится боль.

Та боль, что я заперла в себе, сказав, что переступила и пошла дальше.

Но какая-то часть осталась внутри занозой, и сейчас остатки этих старых-новых обид выходят на свет.

Неприглядные, некрасивые поступки.

Колкие, злые обиды.

У меня щиплет глаза.

Наверное, во всем виноват сигаретный дым, который ветром сносит в мою сторону.

Зачем я вообще вышла следом за бывшим мужем?

Он оборачивается с удивлением и, зажав сигарету между зубов, стаскивает с себя теплую клетчатую рубашку, набросив мне на плечи.

— Простынешь же, Тоня. На вот, держи. Утро очень холодное сегодня.

— Спасибо.

— У тебя вид уставший. Все эти события, хоть и радостные, но изматывающие. Иди поспи, — говорит Ярослав.

Его ладонь лежит на моей спине, скользит ниже. Потом он отворачивается с сожалением, слишком явным, чтобы его не заметить.

— Всю ночь не спала.

— Конечно! Нашла, где спать. На диване. Вот упрямая.

— Дело не в диване, Яр. Я бы и на мягкой перине плохо спала. Мне все не верится.

— Веришь, нет, я тоже… — делится вполголоса. — Не спал всю ночь. Так глупо… Но я подходил к двери, за которой — комната сына, и прислушивался, хотел уловить звук его дыхания.

— И как?

— Уловил мужицкий храп! — хохотнул Ярослав и добавляет с грустью. — Теперь я тебя понимаю. Как часто ты к детишкам вскакивала глубокой ночью. Эх… Жаль, что я понимаю тебя так поздно. Чуточку бы пораньше, а! Самую малость! Не было бы этого скотского помутнения.

Сейчас он так искренне разочарован в себе, что я невольно делаю шаг навстречу, сменив тему для разговора.

— Кажется, ты хотел мне помочь с ремонтом. Это все еще в силе?

— Да, конечно.

— Я все равно не усну, могу показать, что у меня на уме вертится. Послушаю, что скажешь.

— Охотно.

Я точно не знаю, получится ли у нас быть вместе, как этого хочет Ярослав, но точно знаю, что чужими друг другу мы никогда не станем.