Эпизод пятнадцатый: В гостях у сказки.

Японские обычаи? Половые связи? Намерение жениться? Общая квартира?

Я в таких трихуях, что путь от комнаты до кухни режу на каком-то, блядь, бессознательном. Подгоняемый ветром в голове, не иначе.

Какие еще вареники? Меня в этом доме интересует только один. Конкретный. Вареник Немезиды. И ее мать это, вроде как, считала. Странно, что еще не вызвала наряд. Плетется за нами, будто не в себе. Хотя чему я удивляюсь? Самого Агния так отшайтанила, что забыл, зачем явился.

Хрен знает, какое именно зло замышлялось, когда Филатовы ее «лепили», сейчас, как никогда, ясно: управлять они ею уже не способны.

Е.Б.У.Ч.И.Й.С.Л.У.Ч.А.Й.

Кто бы мог подумать? Я уже за столом.

– Хочешь мою версию событий? Прости, но раз тебе не говорит об этом твой психолог, мам, скажу я, – разыгрывает Агния филигранно, кидаясь выполнять сразу несколько действий: фигачит по кнопке включения электрочайника, открывает шкафчик, достает кружку, заварку, выпечку… С ней-то никакой дипломированный под завязку специалист не справится. Мне лично пять лет понадобилось, чтобы вкурить одну простую механику: во время некоторых своих выступлений Немезида намеренно расхуяривает твое внимание ударным потоком информации и навалом физических действий. – Вы с папой живете во фрагментированном мире, – говорит, кидая в кружку пакетик черного, три ложки сахара и еще какой-то загадочный порох. Чаю надежду, что не прах бабки. – Все, чего вы добились в терапии – так это принимать определенные блоки реальности, – лупит дальше, лихо шинкуя на с грохотом сброшенной секунду назад с крепежа доске лимон. Шеф адской кухни, чтоб ее. – Но ни ты, ни папа так и не научились проводить между этими блоками связь, – добивает, швыряя к заварке и прочему кривой ломоть цитрусового и заливая все это добро едва успевшей закипеть водой. Тут я попутно делаю еще один вывод: в тонкостях чайной церемонии Немезида полный нуб. Мать сначала дергается, чтобы вмешаться и не дать ей бросить лимон на одном этапе с заваркой, после – чтобы сказать, что кипятку положено отстояться, но, сшибаемая ураганом действий, каждый раз притормаживает и снова замирает, беспомощно наблюдая за творящимся хаосом. – Не выборочно, мам, исключительно там, где безопасно для вашей психики, а полностью. Там, где надо пересматривать себя, признавать ошибки и брать за них ответственность. Не только же среди чужих искать виноватых! – подводит итог, погружая в кружку чайную ложку и заколачивая в ней настоящую, блядь, бурю. – Нечаевы не хуже нас, – с этими словами ставит набодяженное пойло передо мной. – Угощайся, сладенький!

Е-е-ебать…

Что здесь сладенькое, так это улыбка Немезиды. У меня, сука, аж сахар в крови повышается, сиюсекундно повреждаются нервы и отказывают некоторые органы.

Член, увы, к временно почившим не относится. Его сиропной кровью не уложить. Как раз наоборот, прочнее стоит.

Есть изделия, застывшие в камень с помощью соли, а мы вот практикуем сахар.

А еще у Немезиды рук, как у Шивы: не успеваю я сморгнуть пелену, как она кидает на блюдце с золотой каемочкой пирожок и со стуком приземляет то рядом с еще трясущейся кружкой.

В гостях у сказки, вашу мать.

– Я не просил, – отгружаю сухо.

Но Ага тупо по своей программе идет, а потому, не реагируя на мои слова, хватается за зревшее до этого под полотенечком тесто.

«Царевну-лягушку» помните?

У нашей Королевы, конечно, нет рукавов – она же по сей час в чертовом лифчике рассекает, – но волшебства не отнять.

Херак – и на стол, мне в чай и прямо в рожу сыплется мука. Херак – и плашмя на посыпку падает явно охуевшая от таких дерзких приключений лепешка. Херак – и на стороны разлетается еще щепоточка, а если точнее, то целая пригоршня переработанной пшеницы.

– Тут я сама… – пытается возражать мать.

– Нет, погоди! Тебе же нужна была помощь. А я еще не все сказала, – заявляет Немезида, принимаясь выбивать из несчастного замеса дух. И снова вздымается завесой мука. И снова нам расчетливо заливают баки: – Мужчины тоже как тесто, ма. В некоторых забывают добавить яйца. Получается черте что! Но это не про Нечаевых, ма! Они все с яйцами, ма!

Бля-а… Блестящий пассаж. И похрен, что логики ноль и без подготовки. Главное, вовремя. «Мои мысли! Мои скакуны!» – вот как это называется. И мы с той самой ма на пару за ними пытаемся угнаться.

– Агния! – вопит Филатова, не отнимая руку от сердца. Она у нее там, походу, уже примерзла. – Господи Боже мой! Какая испорченность!

А эта зараза, не прекращая поколачивать тесто, смотрит мне в глаза и так звонко, да так, мать вашу, мелодично хохочет, что у меня, сука, полтела сводит.

Насчет души…

Не до оргазмом, да. Атмосфера все же не та.

Но, блядь…

Ее растягивает, как баян. На максимум. С теми же скрипами. А потом так резко сворачивает, что уходит из груди весь воздух. И вспыхивает воспаление. То самое, лютое, что выкручивает уже не просто нутро, а центральную кость всей клетки.

– Следи за языком. Рядом мать, – говорю ей сурово.

– Я слежу. Вот он.

И выкатывает свой чипированный, чтобы меня подразнить.

Сука-а-а…

Как же она меня доводит! Возбуждение перманентное, острое, мощное… Тупо агрессивная хроника! Понимаю, как это трэшово, учитывая надзор, но сделать с собой ни хрена не могу. Смотрю на Немезиду – и все, в дрова. Никакой алкашки, еб вашу, не надо. А она еще языком этим, на всякий случай, орудует. Последние жилы, чтоб ее, вытягивает.

Долбаное тесто, к слову, уже у нее над головой. Вертит как пиццайоло.

Виртуоз, блядь.

– Притормози, сказал, – давлю жестче. – Я в твоих концертах участвовать не нанимался. Еще один финт, и меня здесь не будет.

Доходит. Медленно, но тормозит свои мансы. С непонятным выражением лица сдает позиции.

– Ок.

Мать косится, хотя до этого силилась на меня не смотреть. И явно недоумевает. Недоумевает настолько, что выходит из транса. Мечет взглядом – на меня, на дочь, на меня, на дочь… С трудом определяется с реакцией:

– Да пусть убирается! У нас столько проблем…

– Ма-а-ма, – накрывает Немезида резким, угрожающим тоном. Двинув на нее, трясет указательным пальцем. – Если вы с папой не примете Егора, я не то что в Киев с ним уеду! Я с ним в Канаду сбегу!

Точкой этому ультиматуму служит феерический бросок многострадального теста. Стол качается, и из кружки проливается чай.

Я хуй знает, что здесь происходит.

То, что меня в этом доме ненавидят – это понятно. Шкурой, сердцем, всем нутром ощущаю.

Так какого черта одна за меня замуж собралась, а вторая это проглатывает?..

Когда Ага отходит к окну и стынет там, сжимая себя руками в явных попытках успокоиться, ее мать ведь не больше полминуты мнется.

С такой-то стимуляцией…

– А что ты думаешь, мам? Не получится?! Хах… Егора в любой хоккейный клуб возьмут, ясно? Он профи! А я… Я себе тоже везде работу найду! И поступить смогу куда угодно! И выучиться! И поминайте как звали! – находит, блядь, удачную формулировку.

С уверенностью манипулятора девяносто девятого уровня убеждает, что то, что ей нужно, в интересах всех.

– Хорош, – вмешиваюсь, чтобы остудить пыл ненаглядной. – Не говори такого матери.

Еще откинется, я виноват буду? Мне зачем?

Только вот не успеваю я развернуть отповедь, Валерия Ивановна подплывает к столу.

– Тесто слишком мягкое… – толкает сдавленно, берясь за раскуроченный дочерью замес. – Надо бы муки подмешать…