Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено.

– Не подумай ничего лишнего, Нечаев... Это я так… Только бы маму успокоить… – отвешивает Агния небрежно, когда Валерия Ивановна, раскатав тесто и оставив нас лепить те самые вареники, ненадолго покидает кухню. – Не по серьезке. Чисто чес.

Не по серьезке, блядь.

Лучше бы она меня по роже ударила, чем вот так.

Не то чтобы я хочу прям все взаправду. Никак нет. Но из-за чертовой легкомысленности Немезиды, из-за ее уникального, основательно безумного стиля мышления, из-за ее неподражаемого таланта стебаться, из-за того, как цинично она жонглирует чужими чувствами… Сука, из-за всей этой ебучей зашкварщины внутри что-то ломит в крошку.

– Хера се у тебя методы. Успокоила так успокоила. Сильно. Мать чуть не отъехала, – замечаю с тем же пофигизмом, тупо ей в тон, спокойно защипывая края вареника.

Намеренно этому процессу больше внимания, чем самой Агнии, уделяю. Но и на нее, конечно, поглядываю. На то, к примеру, как она бездарно, абсолютно «на отвали» лепит свое изделие. И на сдерживаемое все тем же спортивным лифчиком национальное достояние. Я человек традиций, вы же в курсе? Отложив готовый вареник на доску, лезу рукой под стол, чтобы незаметно поправить стояк. Похрен, что в муке все. Отряхнусь.

– Ты не знаешь маму, – отрезает Филатова, не преминув покоситься в сторону распахнутой настежь двери. – Если бы я не играла на опережение, она бы тако-о-ое устроила! Здесь бы уже была пожарка, полиция, телевидение, администрация… – расписывает, как я понимаю, стандартный план мероприятия, одновременно пытаясь свернуть напрочь разваливающийся в ее руках вареник.

– Че ты лепишь? – не выдерживаю, отбирая у нее эту херь. – Разве не видишь, что слишком много начинки ввалила? Тонна сахара и десять ягод, – выбрасываю половину. – У тебя же вроде порядок и с пространственным воображением, и с математикой. На этот кружок теста достаточно трех штук вишен.

– А я люблю, когда много всего…

– Угу. Все на раз.

– I want it all, and I want it now[1]…

Слов достаточно, чтобы градус кипения моей крови стал на единицу выше. Но я, не подавая вида, якобы без напряга доделываю работу.

– Порядок с математикой и полный беспредел с чувством меры, – заключаю, отбрасывая спасенный вареник к остальным.

– Ты бываешь таким занудой, Нечаев. Тихий ужас.

И, тем не менее, зачем-то лезет, чтобы без какого-либо предупреждения ошпарить ладонью затылок и оказать масштабное – физическое и психологическое – давление грудными доспехами мне на плечо, которое каким-то, блядь, чудом превращается в держателя самого большого пакета нервных окончаний в моем теле. Ощущаю ее так, словно этот чертов кусок плоти вышел на прямой контакт с членом, сердцем и мозгом. И это, пожалуй, самая хуевая коллаборация из всех возможных. А Филатова, ко всему еще, шарахает губами по щеке. Прошивает так, что мозг покидает связку. Его, сука, на хрен вышибает.

– Ах, покраснел как… Задымился, Нечаев, – шумит мне в ухо. – У меня из-за тебя тоже вся кожа в иголочку, видишь? Это что-то на высоком? Про-о-о… любовь?.. Хочешь меня потрогать? Хочешь почувствовать?..

– Прекрати тарабанить. Сядь нормально, – отгружаю с потугами, силясь создать четкую видимость того, что у меня все ровно. Заклеиваю очередной вареник, пока она липнет, и даже сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. – Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, – присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва.

– О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос.

– Всего пять. На тебе.

– Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня?

– Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю «пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?!

Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах.

– В лоб идешь?..

– А хули издалека?.. Так же не понимаешь.

– Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить на что-то приличное.

– Ты и приличия?.. – усмехаюсь.

И сразу же зверею.

Потому как она заряжает:

– Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок.

– Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь!

– Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев. Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом.

Вдох. Выдох. Аутентично.

Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки.

– Твоим первым я пахну. Привыкай.

– Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ.

Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас. И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус.

Лютая туса.

И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели.

– Воспитание? Когда ты опошляешь своим присутствием мир?

Немезида растекается в той загадочной улыбке, после которой мое потерянное сердце разъебывает нутро до формы гиперкуба.

Зараза.

– Это я-то, мой духовный друг?

– А что, я? Опорочены даже эти чертовы вареники.

– Думаешь, их нельзя есть?

– Я бы обожрался.

Это честно и прямо. С этим ударом сгорают очередные границы. Филатова дергается, чтобы поцеловать… И, конечно же, именно в этот момент в кухню возвращается ее мать.

– Посол Нечаевых у нас в гостях! – заводится Ага, резко меняя маску, необходимую для следующего акта пьесы. Отстраняясь, ловко уходит в сторону. – Хочешь, докажу, что этот посол не осел? А? Смотри, мамочка, какие он вареники делает! Идеален во всем! – выбивает задорно, на манерах демонстрируя доску с готовыми изделиями. – Ну скажи же? Скажи? Даже у Юнии хуже!

Мегера помалкивает. То, что согласилась терпеть мое присутствие, не значит, что готова со мной общаться или, не приведи Господь, хвалить меня. Кивает, чтобы Агния отстала.

Я так же молча возвращаюсь к работе.

– Да расслабься ты, мам, ну! Он же не раскидывает у нас по квартире свои гаметы[2]! В слове йобаист хоть и есть частица аист, нам до свадьбы точно-точно ничего не грозит! Егор воспитанный и очень ответственный! Ой, знаешь, какой он надежный!!! Я за ним, как за стеной! Смотри, мам, у него на пальце первая буква моего имени! Он меня страх как любит! Ты из-за вчерашнего переживаешь?.. Так ты не переживай! Егор, скажи, что это была твоя рубашка! Скажи, что я совсем чуть-чуть выпила! И следы на шее – это потому что кожа нежная! Случайно получилось! У Егора по тестам сто восемьдесят семь, мам! Мы с ним вместе физико-технологический порвем! И работать пойдем в науку! Как семейство Кюри[3]! Мария, какая умница, мам, заложила основу лучевой терапии в онкологии! Вот это вклад! Я тоже когда-нибудь Нобелевку получу! Скажи, Нечаев? Ты в меня веришь? Он в курсе, как я химию щелкаю! Да и физику! Но с физикой он мне еще и поможет! Уже не раз помогал, мам! Он гений, мам! Помнишь олимпиаду по физике, после которой меня отстранили? Так это я тогда с ним подралась! Не поделили победу, пф-ф… На самом деле все проще, но сейчас не о том! Мы отлично ладим! Мы дополняем друг друга, мам!

Пока у меня дергается глаз, у Валерии Ивановны ходит ходуном пол-лица.

Но мы оба молчим.

Пусть в речи Немезиды дохрелион логических несостыковок, все эти конструкции настолько сложные и, ко всему, летят с такой скоростью, что перерабатывать трудно, не то что возражать. Да и разве можно не доверять человеку со столь широким взглядом? Пусть все ее слова будут ложными, мы хаваем, подвисая на экспрессии.

Так с варениками и управляемся.

– А стул меченым был, ахаха. Не открестишься теперь. Насидел на вечность со мной, – выдает Агния, когда встаю. В любой другой момент я, может, и вступил в конфронтацию. Хотя бы поинтересовался, что она городит. Но с третьей ногой не до скандалов. Тем более при матери. Спокойно мою руки, когда она лепит: – Чай мой вкусным был? А пирожок? Ма, дай ему еще моих голубцов отведать!

Тут я относительно быстро включаю мозг и сливаюсь.

– Какие голубцы? Давно домой пора, – бубню, продвигаясь к окну.

– Выйдите, пожалуйста, через дверь.

Это первая и последняя просьба, с которой ко мне обращается мегера. Подчинюсь, чтобы не заострять.

– До свидания, – кидаю вежливо.

Валерия Ивановна не отвечает. От мысли про новое «свидание» ее перекашивает, чуть не трясет.

Ну и ладно. Положить вообще. С ровной рожей иду на выход.

Поразительно, конечно, но никто не стреляет в спину.

Только Немезида увязывается провожать.

– Там такие бабки… – гасит, нагоняя.

– В курсе. Не проблема.

– Нет уж! – отпирает на взводе, явно имея со «спецотрядом пенсионеров» какие-то личные терки. – Мам, я скоро буду! Не смотри так! И пол я помою! Подумаешь, натоптал!

– Кофту набрось… Куда в таком виде?.. – все, что роняет мегера.

Ага срывает с вешалки джинсовую рубашку, натягивает и устремляется за мной. Перед самым выходом из подъезда цепляет под руку. Удивляюсь, но вида не показываю. Важно, с жестким вызовом – наглости-то обоим хватает – минуем дворовой штаб. Никто и слова не говорит. Только морды демонстративно воротят. Вообще по цимбалам.

Останавливаемся с Немезидой, как только отходим подальше от всех.

– Когда ты перестанешь трещать про любовь? – отчитываю, потому что из всех вопросов именно этот первым в глотке стрянет.

– Когда ты перестанешь отрицать!

Смотрю на эту, мать ее, ученую, открывая новые радиоактивные химические элементы в своем, блядь, собственном организме.

Вот что за напасть?! Где она на мою голову взялась?!

Да помню, нах… Сам нашел.

Кретин же.

– Ты ненормальная, – чеканю весьма и весьма сдержанно, не выдавая и сотой доли того, что бомбит изнутри.

Филатова отражает почти безразлично:

– А ты типа нормальный?.. – Оглядываясь по сторонам, шурует себя ладонями по плечам. – Я замерзла, – объявляет, бросая новый провокационный взгляд. С дожимом, вашу мать.

Лето, плюс тридцать, она еще и в джинсовке… И вдруг «замерзла»?.. Песня!

– Обними меня, чудище! – выпаливает, поняв, что я не собираюсь реагировать.

Вот дерьмо…

Густо выдыхаю вбок и шагаю, чтобы принять на грудь. Зачем?.. Так дебил же. Лупит, конечно, яро. Смыкая руки у Немезиды на плечах, дергано прикрываю глаза.

– Нормально обними, а?..

Сука-а…

Ей еще и не так? Все не так!

Сцепив зубы, подгребаю ближе.

– Мм-м… Горячий… Пахнешь… – шуршит по нервам, вызывая не просто похоть. Полный сбой. – Расслабься!.. Расслабься, а?..

Прикладываю усилия.

И только я, блядь, расслабляюсь, бьет жаром в кадык:

– А у тебя прям постоянно стоит?

[1] I want it all, and I want it now (англ.) – Я хочу все, и я хочу сейчас.

[2] Гаметы – специализированные половые клетки.

[3] Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри – семейная пара ученых, которые провели фундаментальные исследования излучения, объявили об открытии полония и радия, а сама Мария ввела в обиход термин «радиоактивность». Их работы стали основой ранней лучевой терапии – лечения опухолей с помощью излучения.