Эпизод тридцатый: На позициях.

Он здесь.

Матерь Божья… Иисус Христос… Николай Чудотворец… Господи… Я не знаю, кому молиться, кого благодарить и у кого просить спасения.

Он здесь.

На ослабленную тяжелыми переживаниями, бессонницей и голодом нервную систему вмиг столько эмоций обрушивается, что кажется, будто я сорвала какой-то уникальный куш и резко взлетела на несколько уровней выше. Не зная, как адаптироваться и расходовать новую энергию, теряюсь не только в пространстве… В своем собственном теле! Оно гудит, вибрирует и словно бы растет в объемах, неизбежно усиливая внутренние процессы. Даже то, что я по законам биологии не должна бы чувствовать, пробивается, вынуждая сходить с ума от хаоса, который по ощущениям таки напоминает апокалипсис. Несправедливо, что он начинается с меня. Но, черт возьми, ожидаемо.

Если до Нечаева, с момента, когда я утром поймала какой-никакой дзен, надрывалось по большей части сердце, то с его гребаным пришествием в экстремальном режиме выживания находится весь организм. Фильмы-катастрофы со всеми известными миру спецэффектами могут отправляться в утиль. Даже то, что описывает Библия, на фоне моих переизбытков кажется приемлемым. Ведь там масштаб. А я одна. Все органы, пытаясь справиться, трещат от перегруза. Пульс тупо по верхнему регистру шпарит – непрерывно.

Господи…

Меня же либо реально разорвет, либо, выдрав с корнями, утащит в другое измерение.

Организм, конечно, упорствует. Проходит апгрейды, один за другим, с космической скоростью исцеляя поврежденные клетки и тут же укрепляя их, но, один черт, не поспевает.

«С меня хватит, Филатова!»

«Все, блядь. Все!»

Эти фразы звучат снова и снова. От них, вероятно, прям гематомы образовались. Осознаю пагубность влияния, но выдернуть из памяти не могу. Даже сейчас, когда вижу, что Нечаев все-таки вернулся, трясусь над ними, как над приговором.

Вернулся же? Почему не подходит?

Выдерживая его взгляд, удивляюсь двойственности своих ощущений. Мне каждой частичкой тела одуряюще больно и каждой упоительно хорошо. По той самой внутренней дрожи догадываюсь, что внутри одновременно с апокалипсисом происходит ферментация, которая, ко всему, делает напрочь пьяной. С такими промилле не то что на ногах не стоят… Наверное, даже не дышат. А я умудряюсь, заигрывая с камерой, демонстрировать все свои ништяки. Внимание Егорыныча, как аддиктивный допинг, заставляет выжимать максимум.

Пусть и его заденет! Пусть убьет!

Я бы исцелила…

После этой мысли так серьезно задумываюсь, что на мгновение даже выпадаю. Неужели все так плохо? Чтобы я бросилась к Нечаеву, а он подпустил к себе, нам реально, что ли, нужно столкнуться со смертью?

Лично меня от таких перспектив накрывает ознобом.

Егор же… В самом начале я видела, что он впечатлен встречей. Застыл ведь, словно его обварило, оглушило, напрочь вынесло из тела… Но лишь на первых минутах контакта. Не успела я как следует потешить свое самолюбие, гад собрался, принял скучающий вид и без каких-либо проблем ввязался в разговор с Виолой и барменом, который в это время колотил им обоим напитки. Меня от злости аж перекосило. В измученной головушке мелькнула шальная идея уронить трусики, завязки которых я все еще держала рукой. Однако так же быстро я решила, что Нечаев не стоит того, чтобы настолько низко падать, и просто сосредоточилась на своей работе, напрочь игнорируя при этом его важную персону, хоть меня и продолжало плющить без перебоев и послаблений.

– Умницы! Сухую часть закончили, – говорит Виктор во время очередной смены поз. И дает следующие указания: – Ополоснитесь в море, и обратно на линию. Волосы не мочить, а вот грудь – обязательно.

У Нечаева есть возможность подвалить во время затягивающейся суеты. Я как минимум дважды остаюсь одна. Ладно, в воду наш благородный в штанах не лезет. Но после нее, когда я прохаживаюсь вдоль берега, смахивая капли, мог бы и снизойти!

Нет же. Только наблюдает.

С моим телом снова что-то странное творится. Помимо мурашек по мокрой коже в виде паутинообразного соединения ползает ток. Ну а под ней носятся огненные шарики. Вот эти шарики таскаются-таскаются, будто наперегонки, а потом вдруг, критически тупанув, врезаются друг в друга. Фа-фах! На весь организм! И мелочь разлетается жаром, чтобы снова расти, соревноваться и, конечно же, сталкиваться.

– Еще немного вперед, Агния… Волосы перекинь… Да, всей копной налево… Улыбайся… Угу… Теперь давай смех… Моя ты умница! Двигайся, двигайся… Хо-ро-шо… Девочки, вы какого хера как статуи? Ника, перевяжи тесемки лифчика накрест. Бляха, нет! Руками сжимать сиськи не надо. Это не плейбой. Легкий флирт. Легкий! Наша целевая аудитория не онанисты, а шопоголики. Эти купальники должны покупать. Дрочить на них не надо. Вот сейчас зачет… Продолжай… Алена, поворачивайся к ней… Хо-ро-шо… Даша, вообще отлично!.. Агния, мне нужен твой вид сзади… Е-е-естественно… Да, так! Стоп! Двигайся, но без спешки… Красиво! Еще раз! Развяжи ту же сторону на бикини и пусти шнурки…

Я напрягаюсь. Но не столько из-за просьбы фотографа, сколько из-за смеха, который доносится из чертового бара. Виоле с Нечаевым так весело! Старая шваль! Лучше бы храпела на своем шезлонге! Отдыхать она хотела!

Стиснув зубы и ноги, слегка подаюсь ягодицами назад и дергаю за шнурок. В море ни души – место съемки ограждено. Так что мой лобок некому наблюдать. А на попе, как я подозреваю, все путем: неоново-желтый треугольник стрингов падает на правую половинку и остается там трепыхаться, создавая по-летнему дерзкую и при этом ничуть не вульгарную картинку.

Виктор это подтверждает:

– Удачно как ветер подхватывает завязочки! Огонь, детка! Остальные, не филоним! Работаем! Все, работаем! Еще немного, и сделаем паузу.

Я предвкушаю этот перерыв. И не только потому что устала и адски хочу пить. Надеюсь, что Нечаев все-таки подойдет. Судорожно предполагаю, что он мог бы сказать. Придумываю колкие, но значимые ответы.

И снова все напрасно!

Я шагаю к бару, из бара – к вагончику, из вагончика – на линию… И ничего! Никаких, мать вашу, подвижек! Вхолостую проходит несколько пауз. А потом фотосессия заканчивается, и Нечаев, так и не сказав мне ни слова, уходит.

Дерьмо!

Думает, я побегу? Не дождется!

Домой еду злая, как сам сатана. С трудом борюсь со слезами. Чуть не сцепляюсь с каким-то быковатым мужиком. Жаль, он затыкается раньше, чем я дохожу до кондиции.

– Ты дома? – щебечет мама.

Чему радоваться?!

– Нет. Не дома. Тебе кажется, – ворчу, швыряя босоножки на полку. – Игнорируй меня, будь так добра. Я же, мать вашу, невидимая. Другие не замечают, и ты не смотри.

На ее лице ни один мускул не дергается. Даже глаза и те остаются точно в том же положении, не собираясь выдавать какие-то реакции. Наверное, я становлюсь предсказуемой даже для нее.

– Как отработала? – интересуется ровно. И тут же предлагает: – Рассольник будешь? Только с плиты сняла.

– Ма-а-ма, – протягиваю с нажимом, распекая заодно взглядом. – Не видишь, что ли, я не в духе?! Хоть ты не нервируй, окей? Мне худеть надо! Она со своим супом! Еще до кучи сала предложи! И хлеба! Рискни! – свирепею, как мерзкая змея. Ничего не могу с собой поделать. Внутри все кипит. – Я скоро от стресса прыщами покроюсь, так ты решила, чтобы к ним я еще и жопу побольше отрастила! С сегодняшнего дня никакой еды! Никакой! Все! Голод! Объяви всем, чтобы не смели меня дразнить! Пусть жрут по комнатам!

На этой фразе мама не придумывает ничего лучше, как тонко меня стебануть:

– Может, ромашкового чая по такому поводу панна желает?

– Сухой! Голод сухой! – выкрикиваю я, прежде чем с треском захлопнуть дверь ванной.

Щеки пылают. Вот-вот сознания от жара лишусь. Ладони тоже горячие, а ко всему еще и липкие. Бросаюсь к крану, чтобы резко брызнуть себе в лицо. Так резко, что вода по всему помещению разлетается, а я начинаю задыхаться.

– Что случилось-то? – с запоздалым участием интересуется все еще торчащая в коридоре мама.

– Все прекрасно! Просто беременна! – заряжаю на нервах. За дверью что-то падает. Надеюсь, не мама. Надеюсь, но смеюсь. – Что такое? Ты же хотела внуков? Скоро получишь, мам! Мне кажется, у меня двойня, не меньше! Может, даже тройня! Меня, блин, сейчас разорвет!

– Если ты думаешь, что это смешно... – свистит с явной угрозой. – Агния?..

Я, черт возьми, в та-а-аком отчаянии, а она слышит только слова.

– Шучу, ага. Ты права, не смешно, – тарабаню, стягивая одежду. – Расслабься. Я по-прежнему планирую сделать это лет через десять. Выдыхай, – бросаю и встаю под душ.

– Хотя бы отучись, я тебя умоляю. Этот твой тоже... Не собирается же он всю жизнь шайбы гонять? Это несерьезно.

Дергаю кран, и мамин голос тонет в шуме воды.

Как он мог уйти, не попытавшись поговорить со мной?! Зачем приходил вообще? Душу мне растравить? Хоть бы поздоровался! Сволочь!

Да, я плачу! И что?! Имею полное право!

Он меня изводит! На психах вся! Каждый нерв звенит! Приперся же, чтобы контроль над моей жизнью не потерять! А не подошел, чтобы я, не дай Боже, не решила, что он изменил мнение!

Что дальше? Кто первый заговорит, тот и сдался?

Третий раз за сутки игнорирую уходовые процедуры. Завернувшись в полотенце, с несчастным видом плетусь в комнату. Мама не показывается. Но на тумбочке у кровати я нахожу стакан молока, рулет с повидлом и чашу с голубикой.