Эпизод тридцать первый: Шаги.
Вторая ночь раскрывается в ином градусе чувств, словно на орбиту другие планеты выходят. Но, увы, лучше предыдущей ее не назвать.
Умяв рулет с молоком и все ягоды, я вырубилась. Организм к тому моменту был на грани истощения, так что скачок сахара в крови буквально нокаутировал. Проснулась в кромешной темноте – от шума и холода. Шел дождь.
Потянувшись за одеялом, кутаюсь в него, как в кокон, обещая себе, что это временно.
– Сейчас… Сейчас… – шепчу сиплым голосом. – Согреюсь и встану…
Встану, чтобы закрыть балконную дверь.
Но минуты утекают, а я все лежу. Надеюсь уснуть, просто уснуть… Не получается. И дело не столько в грозе, сколько в воображении, которое, когда закрываю глаза, рисует нереалистичные картинки. Чудится, будто Нечаев вновь забирается по трубе, шагает через комнату, проскальзывает ко мне под одеяло, мокрый и почему-то полностью голый прижимается, говорит какие-то нереалистичные глупости… То, что я никогда от него не услышу. Никогда.
Если прошлую ночь я металась в горячке и страхе, то в эту вязну в унынии. Мне так грустно, так плохо, что шевелиться сил нет. Просто вяло дрожу. Просто прозябаю.
Как же больно, когда рвется душа…
Накопив какое-то количество энергии, я опять-таки не срываюсь, чтобы закрыть окно, а стягиваю с тумбочки телефон и наушники. Включаю альбом, который слушала после выпускного, впервые прощаясь с Нечаевым.
Как же эти песни сейчас накрывают! В разы сильнее, чем тогда…
Сердце никак не упокоится. Хоть миллион раз дай ему умереть, оно все бьется, носится, горит. Открываю чат с Егором, и несчастное, забыв, что за сегодня по ударам уже израсходовано сто процентов от годовой нормы, дергается на подъем, чтобы снова попытаться меня уничтожить.
Он онлайн.
Машинально смотрю на время – третий час ночи.
Он онлайн.
То ли ток, то ли жар – мощная критическая масса зреет за грудиной, чтобы пройти валом сквозь кость и рассыпаться горячими и колкими зернами по коже груди. Дыхание учащается, начинает ломаться. Пульс подскакивает, дробно лупит по вискам. Нарастающий внутренний шум стремительно перекрывает внешний.
Смотрю на зеленую точку практически не мигая.
«Привет…»
«Почему не спишь?»
«Страдаешь?»
«Знаешь, чат с тобой так далеко упал, едва откопала. Пиши чаще, если не хочешь, чтобы я совсем о тебе забыла…»
Конечно, ничего из этого я не отправляю. Вообще ничего.
Нервно дернув ногами, прикладываю к животу ладонь. Ее туда тянет, словно к ране. И я уже по факту понимаю, почему. Даже там, под плотным корсетом из мышц, яростно бомбит какими-то ненормальными процессами.
Очередной трек разгоняет чувства, выводя тоску в какой-то непереносимый абсолют. Я с та-а-аким трудом держусь, чтобы не коснуться клавиатуры… Кровь все больше точек прогревает. Эти места, словно вулканы, из которых непрерывно бьется лава.
Гипнотизируя значок рядом с фамилией Нечаева, мысленно умоляю его хоть как-то отметиться в нашем чате.
Самому же плохо! Плохо ведь??? Не спит же!
«А вдруг переписывается с кем-то?..» – эта мысль так больно по сердцу дает, что я аж ползу по матрасу повыше, чтобы принять сидячее положение, иначе есть риск задохнуться.
«Ну ты и тварь!»
«Ненавижу тебя!»
«Конченый!»
Сорвавшись, пробую что-то написать. Пишу, да. Но стираю.
Выдохнув, снова бесцельно на точку «онлайн» таращусь.
Проходит около сорока минут. За это время я несколько раз обновляю приложение, открываю, сворачиваю… Открываю… Он все время в сети, но упорно молчит. Выжимая из своего обезумевшего от боли сердца остатки сил, под завывание какой-то охрипшей от отчаяния певички читаю старые сообщения. По груди, волна за волной, бьет искрами. На остатках жара собирается ком. Этот ком, конечно же, подходит к горлу и, надавив на какие-то узлы, вынуждает меня всхлипывать.
«Ты ему не нужна!» – орет в наушниках.
Я плачу все громче. Размазывая соль по щекам, скулю и скриплю зубами.
– Это несправедливо… Несправедливо…
Я ведь могла бы захомутать любого! Почему с этим-то не получается?! Просто какой-то заговор! Сбой! Мне в личку без конца строчат какие-то придурки! Придурки, которые мне ни черта не интересны! А этот все молчит!
Без четверти четыре вокруг его аватара появляется синяя обводка.
Новая сторис.
Поймав дичайшую аритмию, рвусь, чтобы открыть, хоть и понимаю, что он это увидит.
«Нет! Нет! Нельзя!» – ругаю себя.
И все равно ослушиваюсь.
Темный салон, янтарно-красная подсветка приборной панели, уходящая к последним отметкам спидометра стрелка, лежащая на руле рука, браслеты… Тот самый ремень, который с ним всегда. И еще один – плетеный, с крупной латунной бусиной в виде шестиугольного щита с узором под драконью чешую. Мой подарок на восемнадцатилетие. Подарок, который он тогда выбросил.
Так-то.
Сердце спотыкается, едва вижу эту картинку. Ему приходится очень-очень туго. Ведь оно на разгоне. Вся моя кровь, его трудами, сначала резко приливает к тазу, а после, натворив там немыслимое, так же стремительно ударяет в голову.
Чтобы разобрать слова играющей в салоне музыки, приходится заново сторис грузить. В ней какой-то рэпер зло и, конечно же, с матами, весьма натурально задыхаясь, читает о ломке после разрыва, невозможности забыть прошлое и неспособности дальше жить.
Хули писать теперь? Все ты знаешь сама,
Нет, не тебя – себя потерял.
Ты говорила, говорила, и была права,
Да давно я сгорел, просто не признавал.
Я дотла, блядь.
Я пропал.
В первые секунды после прослушивания меня физически так зажимает, что кажется, будто неотвратимо скукоживаюсь до размеров букашки. После паузы столь же мучительно заново расту. И вот тогда моему вымахавшему организму не хватает кислорода, крови, мощности. Сердце, отвоевав какие-то миллилитры, как дилетант, давится, захлебывается и резко нагружается хмельными единицами гормонов. До извержения. До комы. До прямой линии пульса.
Кожа пятнами идет. Слава Богу, не трупными. Просто красными.
Он все же любит меня? Любит??? Давно сгорел – это же о любви?! Боже мой! Боже мой! Если это правда, я умру! А если нет? Если нет, тоже умру! Го-о-о-осподи!!! Себя потерял – значит, очень плохо! Так же, как и мне! И что делать теперь? Он ведь не напишет сам. Нет, ни за что не напишет.
Не успеваю воспрять духом, как меня снова закапывает.
Так до утра и катаюсь. От счастья к отчаянию. И обратно.
Нечаев все это время остается в сети.
Около пяти тридцати публикует вторую сторис. На этот раз полноценное видео. Без музыкального сопровождения. Точнее, оно есть – тот самый трек, но звучит приглушенно, потому что сам Егор находится за пределами машины. Сидит на деревянных ступенях – в кадре видны его ноги и выдыхаемый им дым. На последних секундах появляется рука с зажатой между пальцами сигаретой, те же браслеты. Он хрипловато смеется и гладит подбежавшего пса. После чего фокус уходит вверх, показывая верхушки хвойных деревьев.
Напрягая мозги, я вспоминаю, что у Нечаевых есть охотничий домик в лесу. Ян возил туда Юнию, чтобы лишить ее там девственности. Ну, может, не прям специально. Но вся наша семья уверена, что именно специально. Бабушка аж инфаркт схватила, не смогла пережить эту ночь.
Вот бы мне туда… К нему…
Переполнившись эмоциями и всеми возможными побочными эффектами от них, на стойких бодряках делаю зарядку, принимаю душ, выполняю весь комплекс уходовых процедур, эффектно укладываю волосы, старательно навожу макияж и красиво одеваюсь.
Порывшись в святая святых, извлекаю на свет божий припрятанную когда-то подвеску – тот самый кулон в виде сердечка, который Нечаев швырнул мне на выпускном. Цепляю на шею, стреляю у зеркала расчетливое селфи, подбираю музыку для алаверды и публикую в сторис.
Если бы небо вдруг обнажило истину,
Ты бы узнал: я к тебе, я тобой, за тебя.
Без причин, без «нельзя» – хоть сейчас.
В огонь и в воду. До конца[1].
Вот он, наш ответ Чемберлену!
И Нечаев реагирует. Ну то есть… Сердечко, ясное дело, не ставит. Но просматривает. Вообще-то, его имя одним из первых высвечивается.
Увидев это, задыхаюсь от волнения. А после визжу от радости и подпрыгиваю до потолка.
Пока в дверном проеме не вырисовывается папа.
– Чего орешь? КПИ вывесил списки?
Я фыркаю.
– Зачем мне их списки? Я и так знаю, что поступила. Это как бы без вариантов, – высекаю раздраженно. Поправив одежду, хватаю сумку и спрашиваю: – На работу меня подкинешь?
Папа отворачивается.
– Давай сама. Я подвожу Юнию, – выдает, удаляясь.
– А Юния в курсе? Она терпеть не может, когда ты ее подвозишь! Следопыт! – горланю обиженно. – Эй! Пап?! Ну куда ты?! Я что, не дочь?!
– Порадуй-ка, дочь, сегодня своим присутствием бренный народ городских маршруток, – отмахивается, так и не удосужившись обернуться. – Зубы только никому не выбей.
– Черте что! – взрываюсь, вылетая из комнаты.
– Бутерброды возьми, – пытается перехватить выплывающая из кухни мама.
Но я проношусь как ракета. Запрыгиваю в босоножки и, продолжая сердито ругаться, покидаю квартиру.
Только ближе к остановке успокаиваюсь. Вспомнив о Нечаеве, начинаю улыбаться.
И не зря.
Он снова на моей работе появляется. Пусть не подходит, но сидит же. На жаре. Весь день.
Я сама смотреть на него не могу. Мое сумасшедшее сердце колотится с той дурной силой, которая говорит уже не просто о намерении убить меня, а о стремлении разнести все вокруг.
«Да давно я сгорел, просто не признавал…»
Строчки того самого трека крутятся в моей голове, и тело та-а-ак пылает… Виола то и дело подбегает, чтобы поправлять макияж.
– Ты не заболела? Вся горишь. Вдруг тепловой удар!
– В порядке все. Чувствую себя отлично, – заверяю я.
Сразу после сессии Нечаев исчезает. Знаю, почему. Гордый же.
А вот у меня терпения все меньше...
Проверяя телефон после душа в вагончике, вижу у Егора новую сторис – селфи в гараже. Под тот же трек.
«Я дотла, блядь… Я пропал…»
Содрогаясь, вспоминаю другие слова.
«Отдай ему победу…»
И, заручившись поддержкой Юнии, еду к нему.
Если приедем вдвоем с сестрой, это ведь не будет выглядеть как полная капитуляция? Но шаг серьезный. Должен сдвинуть нас с мертвой точки. Обязан.
[1] Здесь: не цитаты, все строки придуманы для настоящего текста.