Эпизод тридцать четвертый: Без царя в голове.

– Може-е-ет, хватит? – растягиваю исключительно аккуратно, на тихом придыхании, не желая больше молчать, но вместе с тем подспудно опасаясь слишком большого взрыва.

Все-таки у Егора в руках тесак.

Мм-м… Он готовит для нас ужин. Это о-о-очень сексуально.

Однако не совсем то, на что я надеялась, когда напрашивалась с ним в домик. Думала, мы поговорим. Ну, как минимум. А вообще, учитывая курсирующее между нашими телами напряжение, рассчитывала, что даже не доедем. Что Нечаев остановится, набросится и поцелует меня. Бугрился ведь, шкворчал и шваркал током, когда я невзначай, вроде как просто придерживаясь, трогала его плечи, грудь, живот, бедра… И нет, я сейчас не преувеличиваю. Все это было. Он реагировал на самые невинные действия. Наверное, все зубы себе стер, сдерживаясь. Если бы не шлем и рев мотоцикла, я бы это видела и слышала. К тому же, я почти уверена, что местами Егор нарочно разгонялся, вынуждая меня прижаться крепче. Я и прижималась, прекрасно осознавая, что он тоже все чувствует: и как одурело стучит мое сердце, и как судорожно сокращаются мышцы.

Спустя сто с лишним километров, по прибытии к тому самому охотничьему домику, Нечаев просто сделал вид, что тяга между нами махнула за изученные ранее пределы и приблизилась к той отметке, за которой уже невозможно сохранять хоть какое-то благоразумие.

Заведя меня в дом, Егор сказал, что солонине из дикого кабана – какой кошмар! – перед жаркой нужно вымокнуть. Собственно, залив мясо водой, тут же вывел меня обратно на улицу и два часа таскал по лесу.

Класс, да?

Что-то мне подсказывает, первый Романыч Юнии такого не устраивал. И вообще, если вспомнить, что моя зажатая сестра, бортанув Усманова, лишилась с ним девственности, можно догадаться, что не для скуки ее сюда возил. Я настолько далеко заходить, конечно, не планировала, но мне хотелось какой-то адекватной ласки от Нечаева.

Как я выжила в лесу?

Хм. Сама не знаю. Но мне за это определенно списались какие-то грехи! Должны были! Я ведь, ко всему прочему, первый час держалась на каблуках. Потом, устав проваливаться в мягкий мох, разулась и, как следствие, испачкала и обколола стопы.

Что в итоге?

Егор донес меня до домика, показал ванную и бросил там одну, чтобы начать готовить ужин.

Вымыв ноги и кое-как уняв жжение раздраженной кожи, я немного побродила по дому, удивляясь той обманчивой простоте, которую навязывала обстановка, скрывая настоящую дороговизну и чувство стиля. Сочетание натурального дерева и сурового камня в отделке делало интерьер архаичным, а массивная, грубо сколоченная мебель и чисто рустикальные атрибуты вроде звериных шкур, кованых подсвечников, керосиновых ламп, глиняных ваз, домотканых ковриков и пестрых шерстяных пледов – совсем уж незатейливым, но при этом уютным.

Удовлетворив любопытство, я отправилась на кухню к Егору.

И вот я здесь, а он дальше молчит. Невыносимо.

– О чем ты? – хрипло реагирует на мой вопрос.

Но не оборачивается. Закончив дробить мясо на куски, засыпает его приправами.

Издевается, что ли?

Шумно выдохнув, загоняю в ладони ногти. Неосознанно переминаюсь – ступни все-таки пекут. Чтобы не смотреть на Нечаева и успеть остудить голову, веду взглядом по помещению – те же тяжелые неотшлифованные ставни, та же добротная габаритная мебель, открытые балки под потолком… Запах лесины, копоти, мяса… Фу-у-ух, не могу! Желудок сжимается, по нервам бьет разрядами, и я все выплескиваю.

– Ну давай, наори на меня… Или что там по догмам патриархата положено?.. Я же завалила тебя перед отцом! Ты, стопудово, злишься! Чего молчишь-то?! К чему?! Расскажи, как это неправильно, некрасиво, низко! Святая Эмилия так никогда бы не сделала, правда?! На это только лишенные элементарного понятия о достоинстве Филатовы горазды! Скажи! Или ты теперь через игнор меня наказываешь? Зачем привез тогда? Сколько еще планируешь мурыжить? Скажи! Не надо держать меня в подвешенном состоянии! Это хуже всего!

Да уж, с холодной головой не получилось. К концу речи меня конкретно колбасит. От обиды, которая и стала вершиной эмоционального истощения, вся буквально вибрирую. А Егору хоть бы что! Отправив мясо на раскаленную сковороду, моет руки, без спешки их вытирает и, как ни в чем не бывало, лезет в один из верхних шкафчиков.

Огонь обдает сначала мою грудь, затем лицо и, наконец, живот… Все потому, что, обернувшись, Нечаев, смотрит тем самым абсолютно невменяемым взглядом, который не сочетается ни с железной собранностью его тела, ни с выверенностью движений.

Мое собственное тело деревенеет, но я на инстинктах заставляю его отступать, едва понимаю, что Егор идет ко мне. На меня.

Боже…

Удар в подколенную область осознаю не сразу. Опосля, когда задница уже встречается с жесткой подушкой кресла. В животе при подаче снизу, как если бы воздушный шар напоролся на иголку, что-то лопается, и все мои внутренности обдает крутым кипятком.

Полувздох-полувскрик вырывается необдуманно и незамедлительно. Просто на ощущениях. Иначе нельзя.

Хочу вскинуться, чтобы посмотреть Нечаеву в лицо, но на веки действует та самая гравитация, которая в моменте вынуждает глаза держаться строго на одном уровне, ведь прямо перед ними пах. Через узкий напряженный зазор, съедающий картинку по краям, оторопело отмечаю, что член Егорыныча на подъеме, и это, естественно, никакие джинсы не способны скрыть. Там же ракета критической мощности.

Чтоб меня…

Два дня я запрещала себе смотреть то самое фото. Казалось даже, что на переживаниях подробности стерлись из памяти. И вдруг, вот именно сейчас, изображение выпадает из глубин! Причем троекратно, как джекпот в онлайн-казино! А следом, после фанфар, включается томительная эротическая музыка.

По законам жанра Егорыныч должен начать раздеваться… Должен танцевать…

Но, увы и ах, он просто опускается передо мной на колени.

Погоди, что? Зачем он там?

О, Господи! Пальцами, которые у него, само собой, и без всего преступно сексуальны – простите, Роман Константинович, но вам, Нечаевым, положен какой-то штраф! – он ведет по своду моей стопы, заставляя меня дико стонать, содрогаться, откидываться назад, покрываться полчищем мурашек и, пытаясь удержаться в этом мире, хвататься руками за скрипучие боковины кресла.

– Ах… Боже мой… – ору сбитым шепотом и задыхаюсь.

Стопа уже полностью во власти Егорыныча. Он ее держит так деликатно, словно в руки попался подыхающий голубь, но это никак не снижает эффективности магического Нечаевского воздействия.

– Больно? – спрашивает весьма обеспокоенно.

Черт! Еще этот голос! Бьет прямо по вышкам, устраивая моим нервам темную.

– А ты как думаешь? – фыркаю оборонительно.

И, сцепляя зубы, поправляю задравшуюся юбку. Несмотря на желание раскинуться перед Нечаевым, словно райская долина, стыдливо зажимаю бедра. Вот зачем он смотрит именно туда, прослеживая каждое действие?! Зачем выдает взглядом бесноватость?! Маньяк! Врубает по моему телу какие-то аварийные кнопки. Тупо зрительно. Но стопа, конечно, затмевает все, возомнив себя главной чувствительной зоной всего организма. Да, прикиньте! Не шея, не внутренняя сторона бедер, и даже не соски! Куда им! Как осел, который даже не лошадь, моя стопушка находит в себе несуществующие суперсилы. Обрастая рецепторами, принимается пылать, пульсировать и отправлять командные сигналы мозгу, требуя, чтобы он растекся киселем и возбудил весь организм.

Хорошая моя, я и без того на грани!

Сердце, обнаружив патологический зев, тянет его по полной, чтобы исполнить крысиным голосом разрывную оперу.

– Порезов не так много… Есть раздражение… – проговаривает Егор, осматривая и прощупывая стопу. Вцепляясь в кресло крепче, аж поджимаюсь, пытаясь тащить ногу на себя. Чувствую, как при этом каменеют мышцы пресса, «садится», словно шерсть от горячего пара, позвоночник и вбирается вовнутрь, вызывая резкие спазмы, сердцевина женственности. Прострел, и вверх по спине, от копчика до плеч, распускается залп жара. – Не думал, что у тебя такой низкий болевой порог, – давит утверждением, явно рассчитывая на полный провал с моей стороны.

– Ты обо мне многого не знаешь… – выписываю я туманно, с трудом выдерживая этот его шалый, сводящий меня саму с ума взгляд.

– Да уж я-то… – отпускает негромко, но с выраженной провокацией. Хмыкает, заставляя остро реагировать даже на этот чертов звук. Вот же натиск! Дергаю плечами, потому что по ним новая волна дрожи слетает. – За пять лет?.. – толкает как вопрос, но и в нем сплошные намеки. А после многозначительная пауза, во время которой я невольно задерживаю дыхание. Странно, ведь грудная клетка двигается. – Знаю, как облупленную. Сам же кожу снимал. Не раз.

– Я с тебя тоже снимала, – шепчу торопливо, облизывая пересохшие губы. – Скажи?..

Глаза Егора сверкают и тут же гаснут, становясь темнее, безумнее и опаснее. Лицо при этом твердеет в тисках серьезности.

– Допустим, – роняет глухо.

Внутри меня на чертовых радостях случается бурный всплеск. А следом – резкий обвал, потому что Нечаев выдавливает на мою ногу холодную мазь. Вот зачем шарил по шкафчикам! Размазывает – меня аж трясет. Мелко, но, однозначно, заметно. Он, не переставая втирать, наблюдает за реакциями.

Кожа под его пальцами уже вовсю пупырится. Но и выше маленькие пики растут. Ползут по голеням, бедрам и забираются под юбку. А там, нырнув под белье, растворяются в магме возбуждения.

– Знаешь… В науке «гусиная кожа» называется пилоэрекцией, – толкаю, чтобы дать какие-то объяснения. – У меня на тебя сильная пилоэрекция, Нечаев, – сообщаю, пряча волнение за нарочитой сексуальностью. – Но она не сравнится, конечно, с той эрекцией, которая у тебя на меня. Вот где стоит… Нормально так стоит. А это все – мелочи. Пшик, – заканчивая, улыбаюсь с коварностью чертовки.

Он остается невозмутимым. Только вот в зрачках полыхает.

– Временами так отодрать тебя охота, – задвигает с теми самыми чисто Нечаевскими суровыми интонациями.

Но я слышу, как его штормит. Процесс поглощения и возврата воздуха им нельзя назвать просто дыханием. Это что-то другое – глубже, громче, тяжелее.

Все мое тело немеет и наливается вязкой истомой. А сердце бьется так, словно собирается разнести вдребезги сначала его, а затем и все вокруг. Язык тоже еле ворочается. Все слова – в горле, комом. Слюны слишком много. Я хочу реализовать ее Нечаеву. Дорого.

«А может, и за «спасибо»…» – думаю, когда его руки, окончательно выключая сопротивление моего тела, принимаются наглаживать в процессе обработки вторую стопу.

Я летаю… Я горю…

Прикрывая на мгновение веки, в исступлении кусаю губы.

Шум крови больше не мешает мне слышать. Она вся уходит в низ тела. Но не только туда, где идет физическая стимуляция. Основное хранилище – область низа живота и таза в целом.

– Это я виноват. Надо было дать тебе другую обувь. Не подумал.

Не вижу лица Егора сейчас, ничего не вижу – под веками лишь цветные круги расходятся. Но я отчетливо чувствую, как его взгляд опаляет мои губы, шею, грудь, которая, наливаясь, дразнит себя и его навострившимися, как антенны, сосками… Живот, бедра, колени и назад.

– Я сказала, что ты мне нравишься, Нечаев… Я не шутила, – дребезжу между странными вздохами.

– Я понял, – отзывается посаженным до сипа тоном, продолжая методично прорабатывать каждую тайную точку моей ступни.

Дергаюсь, едва не ломая пальцы об основание кресла, которое все еще сжимаю. Вдох, выдох, лихорадочное движение тазом… На всхлипе распахиваю глаза.

– И? – выбиваю, не просто впиваясь взглядом, а буквально запуская в него свои требовательные щупальца. – Я тебе?..

– Тоже, – отвешивает на тех мощных нотах, которые пробирают до самого нутра. – Нос еще выше не задирай.

И тут же отворачивается. Нет, перед этим еще бросает мою ногу и поднимается, конечно… Просто я понимаю, что теряю его и начинаю скучать, лишь когда обрывается зрительный контакт.

Сердце устраивает фестиваль из-за сухого «тоже». Мы с ним, рядом с Егором, конечно, постоянно на связи… И постоянно в шаге от приступа. Но тут оно прям отличается, выкатывая за одну программу все, чему училось целую жизнь.

Я ему нравлюсь! Нравлюсь! Он это признал!

Окей, Гугл. Как не умереть в момент острейшей эйфории?

Пройдя через кухню, Нечаев вымывает с мылом руки. Мозг прошивает молниями, едва вижу его боком. Потенциал А он на пофигах направляется к плите.

– Ты так и не сказал… Злишься на меня?.. Из-за болтовни перед РКН…

– Перед кем? – уточняет, хмуро орудуя в сковороде лопаткой.

Ее содержимое громко трещит и раскрывается в воздухе новыми, на удивление аппетитными ароматами.

– Оф-ф… Перед Романом Константиновичем Нечаевым!

– Ясно же, что злюсь. Думаешь, скажу, что нет? – спрашивает вполне ровно. Отложив лопатку, еще что-то сыпет на мясо и заключает: – Такого не будет. Бесит, когда ты ведешь себя подобным образом.

Я сглатываю, с трудом проталкивая новообразовавшийся ком.

– Как именно? – шепчу со свистом. – Мы, вроде как, должны друг друга бесить.

Он достает из шкафчика плетеную корзину с овощами, ставит ее на столешницу, припекает меня взглядом и тянется за ножом.

– Когда ты ведешь себя словно без царя в голове. Словно не уважаешь меня, и хер я что решаю, даже не управляю тобой.

Сердце подскакивает. С силой ударяет в горло, потом в голову… А после, падая, в желудок.

– Даже??? – вытягиваю на нерве, но тихо. Лицо загорается, начинает щипать. – Хм… И что теперь?.. Я… Я… На самом деле… Я уважаю тебя, Нечаев… Просто глупости говорю, когда утверждаю, что это не так… Глупости… – изъясняюсь путанно. Дыхания не хватает. А еще, конечно, смелости. Нечаев оборачивается, бросая чистить овощи, но я не нахожу в себе сил, чтобы посмотреть ему в глаза. Пялюсь на свои пальцы. Они ужасно дрожат. – И что теперь? – повторяя, натужно дышу.

– Хер знает. Наверное, придется тебя все-таки отлупить.