Эпизод тридцать пятый: Напряженные переговоры.

– Лично я не верю в то, что люди реально видели в этих зеркалах других людей. Ну знаешь, в той версии, которую пересказывают… Типа того, как один оккультист обменивался с потусторонней сущностью какой-то инфой через записи на листах бумаги. Нет. Есть наука, факты и вероятность некоторых явлений. Все остальное – лирика и бесноватость. Но то, что лучшие зеркала тогда производились в одном месте, что технологии держались в строжайшем секрете, что ремесло передавалось внутри семьи – от отца сыну… Вот это действительно весьма занимательно! Прям закрытый орден! Что они на самом деле хранили: формулу стекла или что-то большее? Что за ритуалы выполняли, м? Кстати, у вас, Нечаевых, по ходу, тоже есть тайна! Точнее, у Романа Константиновича! Все сыновья как со станка! Один за другим – высший генетический класс! Чтобы ни разу не промазать? Без единой просадки? Только лучше и лучше? Странно! – тараторю я, сидя на столешнице, пока Егорыныч трудится над салатом и периодически помешивает томящееся на плите жаркое.

Никто меня, ясное дело, как было заявлено, не отлупил. Если совсем объективно, даже толком не отругал. Потому я, понаглев, и переместилась поближе, устроив задницу на рабочую поверхность, которую использовал Нечаев.

Хотелось смотреть на него и… чтобы он смотрел на меня. Егор, конечно, прямым взглядом не баловал. Но периферийно ведь держал в зоне, верно? Я ловила, когда, казалось бы, занимаясь своим, скользил по груди, бедрам, ногам… Чувствовала себя красивой и очень-очень желанной. Между нами неизменно полыхало, аж воздух ощущался горячим, и сохли все слизистые. У Нечаева, я уверена, эффекты были схожими.

– Что? – реагирует на мою болтовню с некой рассеянностью, словно лишь под конец включился. Нож на мерном нарезании зелени, еще раз со стуком соприкоснувшись с доской, стопорится. Егор хмурится, вздергивает бровь и прошивает меня взглядом, заставляя мурашек бежать. О, они те еще паломники! В этот раз местом сбора выбирают солнечное сплетение. Вы скажете, что это невозможно, но факт останется фактом: именно там они взрываются мощнейшей дрожью. – Какой еще станок? Ты сейчас мою семью с тайным орденом сравнила? Что за бред?

Но ухмыляется ведь!

Я, крутнувшись от невозможности сдерживать волнение, веду плечами, прижимаю к тому, которое ближе к Нечаеву, подбородок и тоже улыбаюсь.

– Про станок это Юния придумала, потому что вас четверо, и все строго по ГОСТу.

Не успеваю закончить, Егор разражается хохотом. Причем от души так, распрямляя грудную клетку и запрокидывая голову.

– Что-о? – негодую, но сама тоже смеюсь. – Ну реально же! Явно есть какие-то секретные технологии! Вам просто еще не передавали, потому что рано детей делать! Вот женишься, узнаешь – не до смеха станет!

Его лицо собирается. Взгляд сгущается, хищно рыскает по мне. Благо без конкретного напряга. Агрессивного сопротивления в разы меньше, чем раньше. Скорее… Мм-м, вокруг нас зарождается какая-то особая чувственность, в которой мы, двигаясь вслепую, прощупываем, насколько за последние дни сдвинулись наши границы.

Они ведь сдвинулись?

Я принимаю Нечаева как-то иначе. Я сама по себе гибкая, текучая, умеющая балансировать. Все это на инстинктах. Словно есть уверенность, что он полностью мой. Так и надо? Да, да, наверное. Даже рельсы, когда по ним мчится поезд, выдерживают не потому что крепкие, а потому что пружинят.

И вот тогда это происходит – наши взгляды сцепляются. Плотно, будто на века. Удерживают друг друга, и отнюдь не давлением. Накал есть, но сейчас он полностью комфортный. Сексуальный, тягучий и размягчающий.

– В какой момент ты это придумала? – спрашивает Нечаев с той показной небрежностью, за которой на самом-то деле стоит маниакальное внимание к деталям и тотальный контроль.

Черт.

– Говорю же, все Ю…

– Я не про станок, Ага. И не про Ю, – поясняет спокойно, но с некоторым нажимом. – Когда ты замуж собралась?

У меня спирает дыхание. Делаю все возможное, чтобы быстро и незаметно его восстановить. Слава небесам, Нечаев как раз отходит к плите, так что справляюсь.

– Если честно, не знаю… – шепчу тише, чем хотела бы. Из-за этого чувствую недовольство, но подавляю его, понимая, что они могут привести к нежелательным результатам. Пока копаюсь в своей голове, подбирая нужный эзопов[1] шифр, Егор, не отрываясь от лопатки, с которой пробует соус, скашивает взгляд. Мурашки, покидая точку сбора, разлетаются по всему телу, давая понять, что там им удалось подрасти и накопить энергии. – Может, когда мы встретились в клубе, и стало ясно, что жирной точки в отношениях в обозримом будущем не будет? – выдыхаю спешно, не успевая подумать. – Я устала от качелей, с которых мы, к тому же, периодически падаем, расшибая бошки. Я хочу определенности, гарантий, прав… Хочу знать, что ты не уйдешь.

В голове гудит от собственной искренности. Я даже сглатываю, хотя нечем, надеясь унять шум, и делаю только хуже. В ушах появляется тонкий, нервный, дико раздражающий звон.

Сердце колотится. Скачет, словно дурное. И при этом на паузах умудряется с крайним трепетом сжиматься.

Вдруг он услышит, поймет, примет?

О-о, Боже! Как же все сложно!

Оставив лопатку на подставке, Егор смещается, чтобы ограничить мои бедра ладонями и резко нависнуть сверху, сковывая четким доминирующим взглядом все мое внимание. Задрав голову, смотрю не моргая. Тяжело дышу.

– Ты вопила, чтобы я уезжал, – напоминает, не двигаясь, но слегка задевая мои ноги большими пальцами.

Судорожно стискиваю их и, кажется, краснею. Вся. Полностью.

– Это были эмоции.

Он тут же, не дав толком выдохнуть, вваливает:

– Все сказанное?

В этом на первый взгляд спокойном вопросе сквозит напряжение.

– Не все, но… – сиплю рвано. И подчеркиваю важное: – Я не хочу, чтобы ты улетал.

Нечаев не отпускает. Продолжает изучать, черпая подтверждение моих слов.

В моем теле находится не меньше трех зон, реагирующих на эту требовательность лихорадочным сжатием. Не стоит это показывать, но мне не до скрытности. Дернувшись, я подаюсь вперед, из-за чего врезаюсь Егору в лоб.

Он не сдает позиции. Просто спрашивает:

– Останемся сегодня здесь? На ночь.

Прежде чем его скулы снова станут каменными, ловлю один короткий выдох, и рот заполняется таким количеством слюны, словно где-то прорвало дамбу. И все же, консервируя его вкус в себе, мотаю головой.

– Нет, – добавляю твердо.

Нечаев выдает едкий смешок, шумно тянет носом воздух и высекает:

– Думаешь, со штампом качели тормознут? Это, блядь, не прививка от бешенства, лукавая.

Выдерживаю вскипающий взгляд, неосознанно выдвигая подбородок и задирая его повыше.

– Думаю, со штампом я буду знать, что имею для тебя значимую ценность. Что ты хочешь меня достаточно сильно. Что наши отношения стоят всего.

Он молчит. Всматриваясь, душит своей энергетикой. Заставляет дрожать.

– Все или ничего, значит. Без сдвигов, – подытоживает жестко. – Понимаю. Сам такой. Добра не выгорит, – продолжает с той же мрачностью. И вдруг выкатывает условия: – Станешь моей – делаю с тобой все, что захочу. Рот свой на людях держишь закрытым. Слушаешь, что я говорю. Ебаный моделинг первым на хуй идет. Не будет такого, чтобы с моей жены на толпу слетали трусы.

Вдыхаю, и легкие едва не лопаются. Грудную клетку резко зажимает.

Это оно? Оно? Нечаев врубил рассмотрение? Неважно, что вымогает взамен. С этим позже решим. Сейчас я не способна выдернуть тонущую в черных глазах абьюзера волю.

– Эм… Я все равно здесь не останусь. Но ты можешь ночью прийти ко мне. Посмотрим какой-нибудь фильм? – заискиваю, словно полоумная.

Егор не говорит ни «да», ни «нет». Вместо этого снова командует:

– Поставь на стол приборы и садись. Ужинать будем.

Но, прежде чем отойти, стискивает низ моего лица пальцами и обрушивает на меня тот самый поцелуй, которого я ждала еще в дороге.

Взрывной. Голодный. Запечатывающий.

[1] Эзопов язык – способ художественного иносказания, использующий намеки, аллегории и метафоры для маскировки истинной мысли.