Эпизод тридцать шестой: Перегрев.

Нарушения сна затягиваются. Правда, причины теперь совсем другие. Приятные.

«И пусть… Пусть это длится… Господи, умоляю, пусть это длится вечность…» – пьяно думаю я на следующее утро, сладко потягиваясь, но не спеша открывать глаза.

Тело отзывается легкой тягучей ломотой, будто весь тот сексуальный марафон с акробатическими выкрутасами мне не просто снился... Стоит сознанию догнать соответствующие видения наяву, пробуждаются мурашки. Выскочив на холку, потревоженное войско срывается вниз, чтобы понестись беспокойной и, клянусь, бесконечной волной по вверенным им владениям с жестким намерением обороняться.

Поздно, родимушки, над этим прекрасным телом уже надругались.

Ну, по крайней мере, во сне.

Улыбнувшись, выдаю какой-то очень уж шумный, дребезжащий вкраплениями посторонних звуков вздох. Упорно не желая разлеплять веки, перекатываюсь на бок, сгибаю ногу в колене и кидаю ее на свернутое в горбатый вал одеяло. Верхний угол подтягиваю под щеку. Устраиваюсь поудобнее и, тихо радуясь выходному, позволяю себе предаться воспоминаниям.

Ужин. Набирающий обороты разговор. Флирт и осторожные провокации – с моей стороны. Со стороны Егора – звенящая напряжением сдержанность и некоторые действия… Я у него на коленях. Мягкий свет свечей. Грубые от нетерпения поцелуи. Контролируемые, чересчур благопристойные и разжигающие невыносимый голод прикосновения. Глухой, угрожающий, почти злой шепот.

– Пиздец ты поплатишься, Филатова. За все разом. С конскими процентами.

Я не поняла, о чем конкретно он говорил. О настоящем? Прошлом? Будущем? О любви или о войне? Душой или телом рассчитаюсь? Болью или удовольствием? Голова кружилась от переизбытка чувств – не было возможности анализировать. Я просто хотела получить все, что заслуживаю. Все. И сдачи бы не выдала. Ни за что.

Входя в воспоминания глубже, трамбую одеяло ближе к промежности. Сейчас пульсация там ощущается почти так же остро, как вчера, когда все происходило.

Боже…

Тестируя стойкость Нечаева, я сказала, что мне срочно нужно смыть запахи жареного. А чтобы он не сбежал, придумала, будто оставаться в какой-либо части лесного домика одной страшно. Минут пять спустя вовсю негодовала из-за его воспитания.

Ну, спасибо, папа Рома…

Пока раздевалась у железного за спиной и стояла за одной лишь занавеской под душем, блистая своей очешуительно великолепной наготой – даже не заглянул. Возмутительно. Категорически неприемлемо.

Осуждаю.

Я, естественно, такой правильной не была…

Отдернула занавеску позже, когда в душе находился сам Егорыныч. Подловила в не очень удачный момент – он был полностью намылен. Но сильно ситуацию это не испортило. Ибо генномодифицированный, воздушный Нечаевский корень никакая пена, даже монтажная, не могла бы скрыть. Он держался по линии вверх, потрясая своим триумфальным величием, неоспоримой мощью и исключительно породистой красотой. Ничего удивительного, что природа так зациклилась на роду Нечаевых, вынуждая их производить сыновей. Они были вершиной ее силы. Ее лучшими творениями. Пиком ее торжества.

О, матушка, ты гениальна! Твоя принципиальность непобедима! Но зачем же ты так расщедрилась? Почему не подумала о других? В один род все свое вдохновение вложила, а нам теперь страдай. Задача стояла постараться, а не перестараться.

Эх…

Рассматривая его вживую, я уронила челюсть. Забыла о времени, действительности, тяготах мирского бытия. Собиралась ввалить очередную ересь, оправдывающую свое вторжение и маскирующую подлинный интерес, но смогла лишь глупо рассмеяться. Коротко. Потому как ту самую челюсть, которую секунду назад пришлось подбирать с кафеля, заклинило. Уши заложило. Взгляд так суматошно, абсолютно беспорядочно заметался, будто отказали глазодвигательные мышцы, отвечающие за наведение прицела. Отшатнулась, когда в сбитый фокус попало хмурое и одновременно жесткое лицо Егора. Вода стекала по нему, словно бы пытаясь смягчить – усугубляя глубину взгляда, утяжеляла ресницы, задерживалась на потемневшем изгибе твердых от напряжения губ и существенно замедлялась на щетине.

Я резко развернулась, чтобы сбежать. Но Нечаев схватил за локоть и затащил к себе.

– Что за выходки? – рубанул сердито, припирая к стенке. – Тебе сколько лет?

Не прижимался. Напротив, держал дистанцию. Но растущий из него великан, обладая не только откровенно неприличными размерами, но и какими-то фантастическими свойствами, эту дистанцию напрочь игнорировал, смело касаясь своей мифической головой моего живота. Мокрая футболка, а с ней и все мое тело, были бессильны против коварства самой природы. Мне показалось, будто меня ужалила медуза. Та, после которой жить остается считанные секунды.

Удар жаром с примесью тока, мгновенный спазм мышц и микровзрыв внутри.

Я дернулась, наглоталась воды и закашлялась. Отплевываясь, несколько раз истошно всхлипнула и сдуру включила истерическую гипервентиляцию легких. Из глаз брызнули слезы. Все это не то что не запланировано… Ни одно действие, даже когда мозг ловил какие-то проблески, не поддавалось регуляции!

И я не нашла ничего лучше, чем разораться, чтобы Егор отпустил.

Он отпустил, но на выходе придержал, уничтожая своей булавой нервные окончания уже на моей пояснице.

– Еще раз так сделаешь, и я тебя силой на твердого посажу, – предупредил, касаясь раскаленными, будто горящими в лихорадке, губами моего уха.

Я не нашла, что сказать. Просто вылетела за ширму, едва Нечаев позволил. И, слава Богу, у меня было минут десять, чтобы прийти в себя, потому что организм буквально разрывался на реакции, каждая из которых походила на смертельный приступ.

– Конченый! Маньяк! Зверюга! Пошутить нельзя! Из-за тебя вся намокла!

Пока я кричала, выплескивая излишки эмоций, за ширмой лишь мирно лилась вода. В какой-то момент даже показалось, что Нечаев оттуда исчез. Украли инопланетяне. Почему бы и нет? Это ведь лучший земной экземпляр. На опыты только такого и надо! Ох, разволновавшись по этому поводу, я успела отругать себя за то, что так его разрекламировала, и серьезно испугаться.

Но потом он вышел, и все встало на свои места.

Ну, окромя моего сердца. Оно продолжало носиться далеко за пределами положенного.

Егор дал мне сухую одежду, и мы поехали домой. Не сказать, что за час дороги успокоились. Скорее, сделали вид. Игнорируя ту тонкую, тихо звенящую вибрацию, что неизменно сохранялась между нашими телами, посмотрели в моей спальне мегаскучный фильм, после чего он ушел так же, как всегда, приходил-уходил – через окно.

А уснуть я не могла, потому что безостановочно прокручивала произошедшее за вечер. Прокручивала и горела. На реактивном выбросе гормонов физически не получалось провалиться в небытие. Отрубилась только перед рассветом.

Поймав ноздрями оставленный Нечаевым на одной из моих подушек запах, лихо содрогаюсь, тревожа и без того взбаламученных мурашек. Они в панике. Никак не понимают, что происходит с их обителью.

А я ухмыляюсь… И даже смеюсь. Внутри все клокочет, буквально бурлит.

Зажимаю одеяло плотнее. Трусь промежностью, трусь. Там снова ощущается влага. Хочется сотворить то самое… Но реальность такова, что клитор, после слишком частых манипуляций, два крайних сеанса которых произошли ночью, уже болит.

Нечаев же любит меня? Любит?

Ударная волна, сдергивающая мое разомлевшее тело с кровати, прилетает с сигналом телефона. Я так резко сажусь, что аж темнеет в глазах и щелкает в коленях.

Егор Нечаев: Спишь?

Дыхание перехватывает. Сердце идет на перезагрузку.

По-хорошему, нужно бы оставить его сообщение отлежаться, чтобы не думал, что я зависима от общения с ним. Но именно сейчас играть в холодность не получается. Читаю и, покусывая губы, тут же отвечаю.

Агния Филатова: Проснулась.

Сердце врубается, покидает межреберное пространство и выходит в зону горла.

Егор Нечаев: Что будешь на завтрак?

Причин, по которым Егор задает этот вопрос, я знать не могу. Но некая мнительность зачем-то портит мне настроение, напоминая о разнице в статусах наших семей. Мне становится стыдно, и я, как это часто бывает, не придумываю ничего лучше, чем прикрыть свою уязвимость сарказмом.

Агния Филатова: Матчу-латте на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой.

Агния Филатова: Шутка.

Агния Филатова: Ха-ха.

Агния Филатова: Я из семьи полупокеров, не из королевской династии. Обычно мама предлагает банальное – омлет, оладьи, сырники или блины. Но лично я ем овсянку или йогурт, потому что за чистое питание.

Чтобы не нервничать, пока он печатает, иду в ванную. Помогает слабо, ведь по дороге то и дело снимаю блокировку, чтобы проверить, не пропустила ли новое входящее.

Как бы тихо я ни шла, из кухни, один черт, высовывается мама.

– Доброе утро, вообще-то, – выдает с набившими оскомину воспитательными нотами.

Никогда их не выключает. Живущий в ней морализатор похлеще вечного двигателя.

– Доброе, – отвешиваю с хорошей долей защитного высокомерия.

– Давай за стол. Я драников нажарила.

Нет никакого смысла повторять, что я исключила из своего рациона жареное. Тем более, вчера она все-таки учуяла от меня свинину и долго допытывалась, где я была, с кем, и почему не хочу ужинать. Едва отмазалась, чтобы сбежать в комнату, ведь там меня уже ждал Нечаев.

– Позже, – бросаю коротко.

И закрываюсь в ванной.

Егор Нечаев: Вот ты припаренная. Норм варианты. Мы то же едим.

Читаю, кладу мобильник на стиралку и открываю кран. Пока умываюсь, думаю, что ответить.

Агния Филатова: Это не тот уровень жизни, к которому я стремлюсь.

Пишу с зубной щеткой во рту.

Умом понимаю, что, задирая нос, выгляжу крайне глупо. Но опять-таки… Я всего-навсего защищаюсь.

Егор Нечаев: Ясно.

И он пропадает.

Успеваю принять душ, вытереться… Новых входящих как не было, так и нет.

В голову ударяет кровь. Пульс в висках долбит так, словно наматывает там какие-то узлы.

Агния Филатова: Почему ты не целовал меня, пока мы смотрели фильм?

Нутро сминает лапа страха, но я отправляю чертово сообщение и прячу телефон в карман халата. Даю себе минуту, чтобы успокоить рванувшее на срыв дыхание, и выхожу.

– Идешь? – наседает мама.

– Сказала же: позже, – рычу раздраженно.

В кухню заглядываю, только чтобы взять из холодильника патчи. Уже в спальне, налепив те под глаза, смотрю пришедшее мгновение назад сообщение.

Егор Нечаев: Лимит был исчерпан.

Агния Филатова: Какой еще лимит? Я не устанавливала.

Егор Нечаев: Зато устанавливал я.

Сержусь. Но больше, конечно, тревожусь.

Агния Филатова: Когда ты долго не целуешь, я начинаю думать, что не очень-то тебе нравлюсь.

Ответ, которого я отчаянно жду, приходит не сообщением. Другим путем.

– Меньше думай.

Разворачиваюсь и сталкиваюсь с идущим на меня Нечаевым. Он в очередной раз воспользовался открытой для него балконной дверью. И да, в руках Егора матча, как я подозреваю, на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой.

Сердце от счастья подскакивает.

Конечно же, я нравлюсь ему. Очень. Это так же очевидно, как и то, что сейчас светлое время суток. Стоит лишь поймать направленный на меня взгляд.