Эпизод тридцать седьмой: Отказ от претензий.

Егор Нечаев: Хайса.

Неважно, что именно он пишет. Мог бы прислать просто точку – иногда именно так и начинает диалог – и я бы затрепетала. Не знаю, как наши отношения называются, но я живу в состоянии перманентного опьянения. Причем оно плотнее того традиционного, которого можно достигнуть при употреблении алкоголя. Я как вызревающий в темноте рокфор – медленно ферментируюсь, чтобы стать пикантнее, глубже, дороже. И намного опаснее. Для него и для самой себя.

Егор Нечаев: Где ты?

Сзади, из-под волос, стреляет расходящийся веером луч тепла. А за ним, с небольшой, будто интригующей задержкой, вылетают мурашки.

Мне так хорошо. Так сладко.

Несмотря на то, что нахожусь я в не самом радужном месте.

Агния Филатова: В отделении. По делу вызвали.

Да, в данную секунду мне абсолютно плевать на давление казенных стен. Я вспоминаю, как Нечаев, выманив меня ночью из дома, притиснул к сетке, которая огораживает футбольное поле, и целовал, жадно двигая языком не только в моем рту, но и по губам, шее, ключицам… И внизу живота возобновляется ноющее ощущение голода. Нет, это не ошибка. Не в желудке. Именно там. Потому что голод этот сугубо плотский. Очень тяжелый. Не знаю, как держится Егор, а у меня даже сейчас мокнет между ног.

Он трогал мои плечи, руки, талию, бедра, и я готова была скулить, настолько приятно это было. Хотелось большего. Гораздо большего. Самый странный момент: напрочь голова ушла в аут, когда он надавил ладонью на поясницу. Наверное, только потрясение и уберегло меня от несанкционированных требований сделать что-то откровенно пошлое. Дома я отправила запрос в поисковик и узнала, что там расположено множество крупных нервных пучков. Удары по системе, прилив крови, сигнал парасимпатике, выброс гормонов – и вуаля, обычное прикосновение превращается в мощнейшую стимуляцию.

Надеюсь, Нечаев не в курсе таких тонкостей, а то ведь замучает меня. Я очень старалась не выдать себя. Удалось ли? Он долго массировал именно там, так что у меня аж волосы дыбом стояли, и без конца происходило замыкание.

Егор Нечаев: Че молчала? Подъеду сейчас.

Реакция не мальчика, а мужа. Как бы я порой ни злилась из-за его патриархальных замашек, конкретно сейчас испытываю оголтелый восторг, заставляющий все внутри дребезжать.

Агния Филатова: Не надо. Я с мамой. Спишемся позже. Нам скоро заходить.

Заблокировав телефон, я вскидываю голову, веду взглядом по коридору и находящимся в нем людям. Рассеянна из-за своего состояния, однако при виде Эмилии, один черт, чувствую резкий укол. Ребра становятся клеткой, а сердце в них – птицей.

Да, Нечаев со мной. Выбрал меня. Но эта добропорядочная сука все еще до беса сильно триггерит. Он ведь прям встречался с ней. Плюс ставил всем в пример. Наверное, и сейчас считает для себя идеальной. Мне такой хорошей никогда не быть, даже если бы рискнула постараться… Что, если лично я держу только похотью? Утолит ее, остудит голову и вернется к Ломоносовой? Нельзя давать ему остывать.

Господи…

Я ведь никогда никому не завидовала. А эта дрянь прям скребет по нутру.

И так страшно…

Она сильно ему нравилась? Я же нравлюсь больше? Да, конечно, да. Что она вообще собой представляет?! Никакая! Смотрю, и аж тошнит.

Егор ее бросил – это главное. Но… Были попытки вернуться. А это уже проблема. Огромная гребаная проблема! Я никогда не буду спокойна. Не тогда, когда она так близко к нему.

Кто бы мог подумать, да? И где только моя уверенность мается? Парадокс.

Боже мой… Скорей бы в Киев!

Мышь дергается и, словно бы заставив себя, принимает мой взгляд. Во мне тотчас просыпается что-то очень-очень темное. Я, словно Лилит, пью ее страх, пока на покрасневшей роже праведницы не появляется улыбочка сраного превосходства.

Ля, как в себя поверила! С хера ли, а?!

Будто она лучше меня! Во-о-от мразь!

Это что за курсы такой проработке способствуют? Думает, если научилась пользоваться косметикой, то что-то резко из себя представлять стала? Да ни фига!

У меня нет поводов, чтобы париться. Сто процентов.

Объяснила бы ей… Будь мы в другом месте.

Замечаю, как сильно стиснула зубы, только когда приходится их разжать, чтобы кинуть в рот мятную шайбу. Без нее есть риск проблеваться. Ну или начать икать. И то, и другое недопустимо. Не хочу, чтобы эта гадина подумала, что я хоть как-то волнуюсь.

Закрываю сумку, поправляю волосы и, откинувшись на спинку стула, снова смотрю в телефон.

Сердце тарабанит.

Егор Нечаев: В каком конкретно отделении? Если в нашем – и у папы, и у Яна там много знакомых. Я подъеду.

Нет, ни за что. Не хочу, чтобы он пересекался с супермышью, которая, к тому же, хоть и неизменно жалкая, но все же в лучшей своей форме. Похрен, что они соседи, и Егор, так или иначе, вынужден ее видеть.

Скорей бы в Киев! Скорей!

Агния Филатова: Нет. Они мне уже помогли. Ян говорил со следователем, Роман Константинович – с потерпевшими. Все, нас приглашают в кабинет.

Мы действительно заходим. Сегодня все вместе – я, мама, мышь с отцом и еще две подружайки с родителями. Я не понимаю, по каким причинам созвали весь состав, но и вопросов не задаю.

Мама же… Господи, говорю же, она училку никогда не вырубает. Какая кощунственная профдеформация! С таким мудом по жизни и до психушки недалеко.

У меня прогрессирует бруксизм, когда она назидательным тоном стелет:

– Мы все компенсировали семьям. Еще раз приносим свои искрение извинения. И, разумеется, гарантируем: впредь такого не повторится. Дети вспылили. Ну с кем не бывает? Возраст. Эмоции. Гормоны. Трудный период, но, к счастью, проходящий. Еще, даст Бог, на свадьбах друг друга гулять будете, – делая паузу, с показной доброжелательностью курсирует по лицам потерпевших.

Вспоминаю, как она кляла Яна и всех его родных после истории с Ю. Голос сорвала, утверждая, что такие пропащие только у бестолковых родителей вырастают. Уголовниками называла. Убийцами.

Карма – тот еще сценарист…

Мне бы позлорадствовать, но не могу.

– И, конечно же, мы будем рады видеть в нашей гимназии любого вашего родственника, – заискивает мама, работая на старшее поколение. – Примем без очереди и со снисхождением по требованиям. По-человечески.

– Возраст – не оправдание. Воспитание – вот, где собака зарыта, – с ледяным презрением заряжает маме ментальных лещей отец одной из девиц.

Я молчу. Знаю, что если открою рот, перечеркну все. Бруксизм переходит в ярый сатанизм.

Отец мыши тем временем задвигает:

– Мы вас услышали. Нам просто ни к чему ни участки ваши, ни суды. У детей каникулы, они хотят отдохнуть, потом учеба начнется... Мы очень уважаем Романа Нечаева. Он ручался, что подобного никогда больше не случится. По поводу приглашения в гимназию… Спасибо. У меня растет еще одна дочь, но я уверен, что пользоваться вашей лояльностью не доведется. Не хотелось бы, чтобы на ее ум влияли такие педагоги.

Мама открывает рот, издает какой-то едкий звук по типу «ха» и… тут же его захлопывает.

– Значит, претензий нет? Мировая? – врезается флегматичным голосом в диалог следователь.

Гробовая тишина.

Какие претензии? Лично я просто мечтаю, чтобы ее каникулы прошли в бассейне с крокодилами. Всего-то.

– Раз возражений нет, прошу подписать, – резюмирует следователь, двигая через стол документ.

Присутствующие один за другим лепят там свои росчерки. Я же сижу и прозреваю.

Реально? Вот так просто? Все закончилось?

Не верю, даже когда покидаем кабинет и идем с мамой на остановку.

Но Нечаеву пишу.

Агния Филатова: Твоя фамилия снова спасла мир. Дело закрыли.

Егор Нечаев: Почему снова?

Агния Филатова: Неважно…

– Я надеюсь, ты понимаешь, как все могло бы развернуться при других обстоятельствах? – раскатывает мне по ушам пришедшая в себя мама. Поглядывая, пока шагаем, давит взглядом. – Хочется верить, что нужные выводы сделаны. В жизни важно уметь держать себя в руках. В противном случае ее легко разрушить. Поверь мне, рядом не всегда будут люди, которые могут и готовы решить любые твои проблемы. Сразу не хотела тебя пугать, но сейчас скажу: ты была очень близка к тому, чтобы уничтожить свое будущее.

Не хотела пугать? Ой ли? Чего я от нее только не слышала!

Но…

В общем и целом, согласна. Погорячилась.

– Да поняла я, мам. Хватит, – отмахиваюсь, будто мне плевать.

Не потому что реально проблемы не видела. Просто не умею признавать свою неправоту. В груди щемит. Даже обнять маму хочется. Выразить и сожаление, и облегчение, и радость. Попросить прощения за то, что ей из-за меня пришлось перенести. Но я не могу. Не могу. Защита не падает.

– Агния… – мама снова что-то говорит.

Я не слышу, потому что утыкаюсь в экран телефона.

Егор Нечаев: Давай подвезу вас. Я на машине. Скажи матери.

Пытаюсь тормозить себя. Но сердце, сжимаясь, буквально требует, чтобы я двигалась, намекая, что в противном случае из зажима вовсе не выйдет. Оборачиваюсь, кручу головой и, едва Нечаев показывается из автомобиля, бросаюсь вперед, чтобы вобрать в себя мерцание его глаз, жар растерянной, но явно столь же сумасшедшей, как и у меня, улыбки и дико будоражащую силу его объятий.

При маме на Егора запрыгиваю, потому что вчера, когда он целовал, жаждала это сделать каждую секунду, но так и не решилась. После, пока не уснула, каждую секунду жалела. Очень хотелось узнать, как его бугор ощущается на этапе притирки.

О-о-о-о-о-о, Бо-о-оже!

Он владеет ультраточной системой наведения? Вжимается в мою сердцевину самым поразительным образом, с маху выстраивая и идеальное положение в рабочей зоне, и мощность давления, и частоту импульсов, чтобы врубить такое количество огненных звездочек, что кажется, будто у меня между ног вспыхивает космос.

Челюсти Нечаева схлопываются. Он кусает меня, и явно без намерения. А потом так жестко стискивает ладонью заднюю часть шеи, что, будь она передней, я бы уже посинела.

– Я тебя убью, – рычит мне ухо.

И снова кусает.

Я смеюсь, чтобы скрыть, какие безумные процессы творятся в этот миг внутри меня.

– Непреодолимое желание кусаться, щипаться и очень крепко сжимать – это гиджил, Нечаев. А провоцирует его переизбыток нежных чувств и умиления. Наукой доказано, но не одобрено.

– Ага, агрессивного умиления.

– Конечно, агрессивного, потому что очень сильного.

Замолкаем, когда подходит мама. Нечаев опускает меня на асфальт и мной же, по уже сложившейся традиции, прикрывается.

– Добрый день, – здоровается, несмотря на то, что моя родительница, глядя на него, восторгов не выражает. – Рад, что удалось все уладить.

– Важно, чтобы моя дочь больше так не встревала, – отзывается мама кисло.

– Для этого я теперь всегда рядом. Садитесь, отвезу вас домой.

Слышу это серьезное заявление, сделанное самым внушительным тоном, и внутри меня снова раскрывается космос. От радости, кажется, даже уши дергаются. А уж улыбка… Она во все лицо! Глаза – прожекторы. Ослепляю Нечаева своим счастьем.

А-а-а-а-а, ура-ура-ура!