Эпизод сорок шестой: Тяжелая патология.

Это не любовь. Тяжелая патология. Любовь не должна быть такой болезненной, жертвенной, жалкой, одержимой… Я убеждала себя в этом, обливаясь слезами уже дома у Мадины, пока ждала Юнию с работы, и позже, когда сестра по приезде пыталась выяснить причину моих бесконечных рыданий и по сообщениям от Егора догадалась, что проблема в нем. Убеждала, умоляя себя отступить, сохранив хоть мизер гордости.

Нечаев ведь уже сломал меня, а я, судя по всему, была не против, чтобы разрушил до основания.

Куда подевалась моя некогда крепкая сила воли? Почему я не могла от него отказаться? Эта зависимость не могла быть страшнее зависимости от сладкого, соцсетей, внимания общественности… Не могла, но была. Она лишала меня не только силы воли, но и в целом сил.

Что за наваждение?!

Не виделись полдня, а у меня сердце вдали от Егора рвалось, будто его растягивала сама вечность. Бежала к нему, якобы убить, но по правде, просто не могла не бежать, как бы стыдно перед самой собой ни было.

Он признал, что любит меня. Признал.

Я так долго ждала этого. Так отчаянно добивалась. На какие только ухищрения не шла. А получив сухое подтверждение, так из-за собственных реакций всполошилась, что сразу же удалила вместе с тем большим сообщением, в котором Нечаев, вроде как, без обиняков раскрыл, почему все так получилось с Ломоносовой. Я не хотела быть той идиоткой, которая, добившись заветного «люблю», резко становится глухой, слепой и охренительно тупой. Которая плывет, блядь, от оправданий по типу «был расстроен» и скользких заверений «впредь нужна только ты». Не хотела, но была, потому что оставалась надежда. Даже удалив из переписки все, что вызывало острые приступы слабости, перебирала вверенное Егорынычем и находила ему оправдания. Как последняя дура, опиралась на его жесткий характер, патриархальное воспитание и на тот факт, что я сама себя неправильно повела. Все верно, честно и исключительно понятно, однако сам Нечаев ни под мой нрав, ни под мое воспитание подстраиваться не спешил. Да, наговорила лишнего, когда схлестнулись, но это ведь не развязывает ему руки! Не дает, блядь, права тыкать членом в кого ни попадя!

Как мне верить ему теперь? Я себе самой не верю! То есть, поклясться, что стану какой-то другой и не буду провоцировать – не вариант.

Почему я? Почему всегда я? Уступать лишь потому, что он мужчина? Ну я тоже не чихуахуа! У меня тоже, мать вашу, есть характер!

Перед Юнией и Мадиной, конечно, проще было делать вид, что я, прихватив катану, еду к Нечаеву, чтобы убить его. Даже то сообщение про «хуй тупить» засветила, чтобы обеспечить себе какую-то поддержку. Без своего ответа, естественно. А Мадя возьми и ляпни, что Егор, как истинный Нечаев, может быть ласковым. Мол, этим они девушек и цепляют. Я снова прикинулась, что не понимаю. Но своего ума ведь хватало, чтобы анализировать и, скрипя зубами, соглашаться. Не хватало лишь воли, чтобы либо стать той, которая ему нужна, либо уйти навсегда.

Едва я увидела Егора, внутри снова все разодрало. Сделалось еще больнее, чем было, а я ведь и до того дышала по прерывистой. Я заметалась в стремлении унизить его и причинить боль, как в агонии. Хотелось уничтожить его, да, просто потому что иначе поставить точку, остановив все мучения, не получалось.

Хрен с тем, что в ту ночь мы, по мнению Нечаева, еще не были вместе. Для меня все началось раньше, чем пошли ровные разговоры о браке. Гораздо раньше. Я не могла вынести саму мысль, что к нему прикасался кто-то, помимо меня. Горела чернющей ревностью даже из-за того, что могло быть до нашего клятого знакомства. Что уж говорить про те времена, когда я уже считала его своим… Мне было плохо. Физически плохо.

И вот он целует меня – властно, свирепо и отчаянно. Умопомрачительно сексуально. А мне все хуже. До потери чертового сознания. Ощущение, что я голодала гребаный год, а потом резко набросилась на пищу и получила все сразу: спазмы, дрожь, потливость, сумасшедшее сердцебиение и ужасную слабость. Во рту, горле, груди резко образуется неестественная, дико болезненная сушь. Меня в самом натуральном смысле трясет от странных конвульсий, в самом натуральном смысле выключает из реальности. Теряя контроль над своим телом, я отъезжаю, как ни пытаюсь хвататься за эту действительность. Прихожу в себя раньше, чем полностью падаю во тьму, лишь потому что, сползая, с такой силой ударяюсь башкой, что кажется, раскраиваю себе череп.

Дернувшись, толкаю Егора. В который раз остервенело молочу кулаками, не останавливает даже то, что мы в его доме, и увечья могут позже увидеть родители, которых я, как-никак, уважаю. Хочу, чтобы он умылся кровью! Заряжаю ладонями по щекам, пока из искусанных мною губ не начинает сочиться густая и темная Нечаевская ДНК.

Потом смотрю. Долго смотрю.

Он и без крови выглядит больным – белый как мел, а глаза красные. Лицевые мышцы дергаются, словно канаты, которыми управляет какой-то демон.

– Ну? Что мне сделаешь теперь?

Застываю в ожидании смертной казни. Натужно, со свистами и удушьем втягиваю воздух, а выталкиваю резкими и рваными толчками. Боюсь не действий, нет. Слов. Ими Нечаев мог бы меня уничтожить.

Но он молчит. Молчит до последнего.

Не выдержав напряжения, я соскакиваю на пол, чтобы подобрать валяющийся в груде лекарств бинт. Когда стопы касаются твердой поверхности, не могу сдержать стон. И Егор это, конечно же, улавливает.

– Что с ногами? – спрашивает мгновением позже, пока я, отмотав ту часть, которая могла быть испачканной, отрезаю с помощью найденных на подставке ножниц свежую полосу.

– Ничего, – отмахиваюсь, собственноручно принося себя в жертву богам взамен на обещание, что он никогда-никогда не узнает, насколько меня задело.

Но в этом вопросе Нечаев проявляет присущее ему принципиальное упорство. Как только я заканчиваю с повязкой, закидывает меня обратно на пьедестал и, опускаясь на корточки, производит осмотр моих ног.

– Это ожоги? – хрипит потрясенно. – Откуда?

Я бодрюсь. Благо опыт позволяет. Это не сложнее, чем с мелкими травмами, не дрогнув, продолжать поединок ради победы на соревнованиях. Передергиваю плечами, отвожу их назад, с хрустом выпрямляю позвоночник… Черт. Черт. Черт. Проблема в том, что прямо сейчас мою чертову травму никак не получается обесценить, назвав ее мелкой. Плотину прорывает, когда я пытаюсь сделать вдох. Гребаный, на хрен, вдох. Мне просто… Просто… Просто пиздец как жалко себя. Я та-а-ак низко упала! Меня растоптали, а я все еще здесь, трясу перед заклятым врагом своей самой уродливой слабостью.

– Ага… – сипит Егор.

Из-за пелены клятых слез я почти ничего не вижу, но чувствую, что он встал и теперь находится очень близко к моему лицу. Его ладони на моих щеках, дыхание на пылающих губах.

– Помнишь, как Яббаров гонялся за мной на вечере кино, когда ты приказал ему поцеловать меня? Играла одна из песен Queen… – пытаюсь напевать, несмотря на то, что голос дрожит и, по итогу, тупо ломается.

– Ближе к делу, – подгоняет Нечаев с трескучим нетерпением.

– Яббарову не удалось меня поцеловать. Не удалось даже поймать… И это сделал ты… Сейчас представь, пожалуйста, что у него, блядь, получилось.

Давление ладоней на моих щеках усиливается. В моменте они даже совершают резкое, благо недоведенное до конца движение, которым в фильмах обычно сворачивают неугодным шею. Уловив его, сквозь слезы смеюсь.

Нечаев же, замерев, тяжело и шумно вздыхает.

– Вижу, что ты бы этого не хотел, – сухо делаю выводы. И кровожадно уточняю: – Насколько сильно ты бы этого не хотел, Егор?

– Ебать… Ты издеваешься?.. Сама же, блядь, понимаешь… – сипит он голосом, который вдруг кажется мне постаревшим на десятки лет. – Настолько, что не смог бы сейчас с этим ебучим гадом дружить и, вполне вероятно, что-то ему, сука, сломал бы. Не единожды, блядь. Очевидно же.

Очевидно, да. Но мне нужно, чтобы он произнес вслух.

Пробиваясь внутрь, эти жестокие слова рассыпаются по моему истерзанному нутру стайкой бойких тварей, неспособных на светлые чувства и, тем не менее, трепещущих от безумной нежности. Рассыпаются и, наплевав на все условности, принимаются порхать, стягивая раны липкой и жгучей паутиной.

– Тогда ты понимаешь, что чувствую я, Егор… Зная, что Эмилия, которой ты, к тому же, без конца восторгался, неоднократно целовала тебя. И не только в губы, Егор.

– Между этими ситуациями есть одна, блядь, большая разница, – бомбит он. После тягостной паузы крайне тихо, грубо и одуряюще нагло добивает: – Я люблю тебя. А ты меня нет.

Я хочу заорать, но сил нет. Поэтому мое возражение звучит спокойно:

– Ты ошибаешься. Разницы нет.

Нечаев не ударяется в расспросы, которых я жду. Вовсе нет. Он, блядь, молчит. Так долго молчит, что у меня высыхают слезы. Из-за того, как, пребывая в каком-то оглушенном состоянии шока, рассматривает, так нестерпимо хочется ежиться, что кожа буквально зудит. Разразившись влажным смехом, принимаюсь чесаться, начиная со щек и быстро добираясь до шеи… Егор резко и с какого-то перепугу сердито останавливает. Перехватив запястья, дергает к себе. Врезаясь взглядом прямо в душу, прошивает сумасшедшей энергией. Я бы могла соврать, что это сраный, никому не нужный адреналин. Но нет. Эта проклятая энергия ядерная. Те самые мегатонны в тротиловом эквиваленте, которых я отчаянно жаждала годами.

– Скажи мне… – требует чертовски ржавым, посаженным до самой низкой частоты голосом. – Скажи, что любишь меня. Скажи, блядь. Сука, скажи. Шевели языком.

Черные глаза так блестят, что, мать вашу, слепят. Дело не в счастье. И даже не в удовольствии. Это самые настоящие слезы. И они, как я ни противлюсь, провоцируют в моих, казалось бы, напрочь пересохших ответное солевое наводнение.

– Двигай, блядь, своим языком! Что непонятного?! – орет с такой силой, словно от этих слов зависит его жизнь. – Ты онемела, на хрен?! Какого лешего молчишь?! Отгрызла и сожрала чертов язык, лишь бы не говорить?! Очередные игры затеяла?!

– Ты не заслуживаешь моего признания! Не теперь!

– Не заслуживаю? – рычит, ухмыляясь. – А Милька бы сказала!

Рявкаю от ярости и трескаю его по роже, пока не затыкается.

– Никто не держит тебя здесь сейчас, понял?! Уматывай! Мра-а-азь! – крою, срываясь на хрип. Вдох. Выдох. Вдох. И на бешеной скорости палю: – Думаешь, я просто так игнорила тебя? Показательно? Я, блядь, не знаю, где я ходила! Было настолько больно, что эти чувства выключили меня! ВЫ-КЛЮ-ЧИ-ЛИ!!! Два гребаных часа просто выпали из жизни! Я не знаю, где бродила! Не знаю, куда подевалась моя обувь! Отсюда, чтоб тебя, ожоги на ногах! Мне больно! МНЕ, СУКА, БОЛЬНО!!! Ты, блядь, просто не представляешь, каково это! Не представляешь!

Дерусь с ним, чтобы соскочить и уйти. Плевать на все уже. Но он не пускает. Снова и снова перехватывает мои руки, пока не фиксирует, прижимая так крепко к себе, что трещат кости.

– Ты не можешь думать, что я не представляю… – выдыхает, и я резко стыну, потому что не узнаю… Не узнаю голос, который, казалось бы, слышала всяким, под воздействием самых разных эмоций. Не узнаю. – Я чувствую твои слезы, твою злость и твою боль всем своим телом, Филатова. Под моей кожей по всей площади полыхает адский огонь. Мне, блядь, жаль. Я клянусь тебе, что мне, блядь, жаль. Клянусь. Можешь смеяться. Я хочу, чтобы ты смеялась. Даже если после ты переиграешь все, выставив меня, сука, полным дебилом.

– Я не буду смеяться, Егор… Ты еще не понял??? Ты так и не понял! Я не могу! Не могу!

После этого крика между нами образуется тишина, затянутая чувствами, которые невозможно продохнуть, сколько бы подходов ты ради этого ни затевал. Ярость, страсть, стыд, любовь, жалость, тоска, боль – все это словно радиоактивные частицы, остается на неопределенный отрезок времени, посекундно разрушая, но, увы, не убивая саму суть.