Эпизод пятьдесят девятый: Скромность маленькой атомной бомбы.

– Пара-… – тяну я с расстановкой, лежа на столе в гостиной и целясь в потолок из отобранного у античной статуи бутафорского лука. – …-беллум.

Спасибо Яну Романычу за ужин.

Спасибо Яну Романычу за вино.

Полтора часа назад я выглядела настолько шикарно, что затмила бы на красной дорожке всех звезд. А сейчас?.. Сейчас я выгляжу еще лучше! Потому что расслаблена. Потому что мне так хорошо, что внутри все гудит. Потому что сияю, выдавая такие вольты, что меркнут даже те звезды, которые не в каком-то там мирском Голливуде сверкают, а в открытом, между прочим, космосе.

Одна моя нога согнута в колене и упирается пяткой в край стола, вторая, свисая, болтается в воздухе, то и дело задевая бедро Нечаева, сидящего во главе и одновременно между моих ног. Подол платья растекается в районе таза и, возможно, приоткрывает чуть больше, чем следует. Я чувствую взгляд Нечаева – он лижет пламенем. Прямо там, где плоть прикрывается намеренно тонким кружевом белья.

Но у нас ведь серьезно?.. У нас серьезно!

– Пара-беллум… – повторяю с жаром и, прищуриваясь, отпускаю тетиву.

Стрела взмывает в воздух, преодолевает оставшиеся метры, влетает в потолок и, отбиваясь от него, стремительно теряя высоту, падает Егору на голову.

– Ага, твою ж мать!

«Твою ж мать» – сегодня моя фамилия. Непомерно часто в склейке с именем звучит.

Черт…

Я быстро сажусь. Производя на ходу рокировку конечностей, пару раз ненароком присаживаю Нечаеву в плечи и грудь… Сама чуть не сваливаюсь. Он с глухими ругательствами поднимается, чтобы успеть поймать и зафиксировать руками талию. Жестко стискивая, на мгновение прижимает к себе, и мои мурашки, промчавшись оголтелыми стаями по коже, забиваются внутрь тела, надрывая мне для начала пупок, потом усиливая давление под ложечкой, и, наконец, рассыпаются густой толпой на той части грудины, где всегда жжет.

Я задыхаюсь. Но, блин… Эта асфиксия толкает к эйфории. Сердце грохочет, готовое ломать ребра, нагрузи еще хотя бы микродозой счастья.

Пальцы Егора впиваются жестче, выдавая не только напряжение, но и острую, как прострелы, дрожь.

– Айнс! Цвай! Драй! Фир!..

– Что ты делаешь?

Облизываю губы, наслаждаясь тем, как Егор следит за движением моего языка, и тихонько смеюсь.

– Фюнф! Зекс! Зибен! Ахт! – продолжаю, играя интонациями. – Счет на немецком – голый секс, согласен? В твоих штанах все теснее, я чувствую.

Он тут же отодвигает меня от края стола, а заодно и от себя, безжалостно полируя при этом мной мрамор.

Моя пятая точка горит. Тело потрескивает. Пространство, как часть восприятия, плывет. Но все это я принимаю как данность.

Смотрю на Нечаева и тарабаню:

– Знаешь, что это??? Пистолет!

– Вообще-то сраный лук, – гасит Егор, выкидывая стрелу и вызывая у меня новый приступ смеха. – Мы его у средневекового снайпера забрали.

– Античного! До Средневековья тысяча лет! – разглагольствую я бурно. Не менее резко переключаюсь: – Я про парабеллум! Это пистолет! Немецкий. Ты должен знать! Ты же был в Германии! Эй, поговори со мной на немецком!

– Само собой. Там же каждый уважающий себя чувак с парабеллумом ходит. При пересечении границы, если ты не лох, сразу и выдают. Вместе с инструкцией.

Важно киваю и снова ржу, конечно. Обвивая шею Нечаева руками, раскачиваю этого медведя, как бы вынуждая танцевать под летящую из колонок песню и незаметно подтягивая к нему свою многострадальную задницу. Ну как незаметно? Она липнет к мрамору и отдирается со смешными, чавкающими звуками, которые вызывают у Егора нервный тик.

– Знаешь, когда у тебя вот так дергается под глазом… Это же происходит, только когда тебе срывает крышу? Я люблю, когда тебе срывает крышу! Лав, лав, лав!.. Короче, говорят, это поворотник. Крыша показывает, в какую сторону она едет, – выдаю со смехом. – У тебя, ненаблядный, прям всегда налево.

– Не пори чушь.

Стартует новая композиция, и я, подпевая, с лукавой ухмылкой обхватываю Егорыныча ногами, чтобы перебраться на него и ударить по танцам конкретно.

– Ты сходишь по мне с ума? Ты сходишь по мне с ума? – повторяю без остановок.

Оно как раз идеально в трек Xolidayboy бьется.

Нечаев сжимает лапами мои ягодицы не осторожнее, чем свои челюсти. Толкает к себе, тянет на самом плотном контакте вниз, будто желая нашпилить. Меня прошивает такими разрядами, что буквально подкидывает. Волосы электризуются и вздымаются вверх, не желая опускаться, даже когда я сама опадаю.

– Интересно, если скопление звезд называют созвездием, то скопление прутьев можно назвать сопрутьем? – намекаю не только на вздувшиеся по маркерным местам вены, но и на самый твердый элемент, упирающийся мне сейчас между ног. – Ох, вот это порода! – комментирую, пока скачу на нем, с понтом танцуя. – Магматическая!

– Я тебя сейчас порву, – рычит Нечаев, с такой силой стискивая заднюю часть моей шеи, что у меня темнеет в глазах.

А может, и не из-за этого…

Внутри же делятся с жаром какие-то клетки.

– Знаешь, почему парабеллум? – кричу, вытянув вверх руки. – Это латынь, Нечаев! Всему виной латынь! Кругом есть латынь! – заряжаю, вспыхивая от возбуждения и из-за него же трясясь. Мы оба попеременно вздрагиваем. Провоцируя в теле друг друга не только толчки, но и пробуждение вулканов. – Си вис пацам, пара беллум. Хочешь мира – готовься к войне.

– Отлично. Весьма познавательно, – оценивает Нечаев. Я улыбаюсь, спьяну решая, что это лучшая похвала в моей жизни. – Надеюсь, это все? Больше фактов не будет?

– Налей мне еще вина, – командую, пытаясь взмахом руки указать на бокал, местоположение которого мне, к слову, в данный момент неведомо. – Да будет тебе известно: история знает немало гениев, которые творили под бухлишко весьма необычные вещи. А мы теперь называем продукты их творчества искусством и храним в музеях! Во как!

– Наше поколение под бухлишко творит лишь дичь. Ну, еще детей.

Я ржу, киваю и снова кричу:

– Не то бухло!

– Именно. Так что хорош. Пора спать.

– Ой, дедуган… – вздыхаю разочарованно. И припечатываю: – Осуждаем. – Пожав плечами, соскакиваю на пол, ударяясь ягодицами о край стола и едва не уходя под него с головой. Снова спасает Нечаев. Похлопываю его в знак благодарности по плечу и отправляюсь на поиски нужной мне тары. – Я в прекрасном настроении! Я генерирую мысль! Я, в конце-то концов, веселюсь! Это первый день моей новой жизни! Я… Я… Я еще главного не сказала, Нечаев! И вообще… Куча планов! Не мешай реа… реари… реализовать!

На полу – пустая бутылка, рядом вторая, почти полная, и россыпь черепков от разбитых тарелок. Надеюсь, это не какой-нибудь дорогущий фарфор. Не знаю, как вообще получилось… Кажется, мы слегка повздорили, выясняя, какого пола античная фигура, у которой я в итоге отобрала лук.

– Почему ты не взял мою скрипку? – выпаливаю в абсолютно рандомный момент, едва эта мысль зреет в мозгу. – Я хочу играть!

– Я должен был взять?

– Хотя бы напомнить мне о ней!

– Точняк. Все я.

– Ты и латинский… – бормочу, прежде чем на глаза попадаются бокалы. Подхватываю оба, оборачиваюсь и торжественно раскатываю: – Та-да-дам!

Вытянув руки, несусь навстречу Нечаеву и бутылке, которую он со вздохом поднимает с пола.

– Осторожно, Ага! – прикрикивает, когда видит, как я лечу. – Осколки, блядь.

– Угу-м-с… – мычу, проходя на носочках заминированную часть гостиной. Благополучно добравшись, чмокаю его в губы и, улыбаясь, прошу: – Лей побольше, не жалей! Будем делать это всю ночь!

Темные брови Егора плывут – он выражает сомнение вкупе с недовольством.

– Такими темпами на всю ночь тебя явно не хватит.

Я возмущенно цокаю языком.

– Аппаратура, – ору, переключаясь. – Пожалуй, музыку надо громче…

– Нет, Ага. Стой.

Но я уже, на ходу отпивая из бокала, бегу к акустической системе.

– Достаточно, блядь, – суровая просьба Егорыныча тонет в мощном голосе Тины Тернер, потому как я, конечно же, накручиваю по полной.

Еще глоток, и, пританцовывая, оборачиваюсь.

– You’re simply the best, better than all the rest, better than anyone, anyone I’ve ever met[1]! – пою, глядя наНечаева.

Он не выдерживает – ухмыляется. Сжимая пальцами одной руки виски, склоняет голову и выразительно ею качает.

Я смеюсь. Пою дальше и, кружась по залу, медленно продвигаюсь к нему.

Он снова смотрит, любуется мной… Это лучшее топливо. Покрепче алкоголя пьянит. Возбуждает. Бодрит. Вдохновляет. Наполняет такими ресурсами, что кажется, способна на все.

На последних шагах ускоряюсь и налетаю на Егора. С хохотом ударяясь о его грудь, обнимаю свободной рукой, целую в щеку, висок и бровь… Его кожа такая горячая, что губы жжет. Лижу языком. С оседающим в горле жаром дразняще таскаю зубами серьгу. Следую к уху – прижимаюсь губами и застываю.

– Знаешь… – выдыхаю с нежностью, завладевшей всем узлом чувств. – Я думаю, ничто не сравнится с любовью. Она бросает корни по всему нашему телу. Кормится нашими эмоциями, мыслями, ощущениями. Раскрывает душу и заставляет ее расплескиваться.

Отстраняясь, смотрю в глаза.

– Возможно, – хрипит Егор.

Я скорее вибрации улавливаю, чем звуки.

Черт… Теперь музыка мешает. Но снова бежать к аппаратуре некогда. Оставлять его больше не хочется. Нельзя.

Хватаю Нечаева за руку и тяну в коридор. Из коридора – в спальню. Там… Вино допивается, бокал отправляется в стену. Егора толкаю на кровать. Упираюсь коленом в матрас между ног. Стараясь быть хищной и соблазнительной, взбираюсь и медленно ползу, пока, наконец, не седлаю. Стискивая бедрами, наклоняюсь. В нижней точке из-за собственных ощущений, которые ползут снизу вверх, словно змеи, теряю равновесие и разражаюсь смехом.

Егор ловит, оставаясь серьезным.

– Ага… – хрипит, посвистывая и обдавая паром. Грудь столь бурно вздымается, что не возникает сомнений – прямо сейчас внутри него извергаются те самые вулканы.

Я улыбаюсь. Счастливо так улыбаюсь!

Совершая поступательные и чувственные движения бедрами, наблюдаю за тем, как его ресницы дрожат и задерживаются в сомкнутом положении век, как он затягивает под пресс зубов губы, как на тяжелых вздохах агрессивно трепещет ноздрями. Мне самой приятно до безумия. Но вид того, как этого громилу рвет на кусочечки, распаляет крепче любой физики.

– Человек трехсоставен, в курсе? – подрагивающим голосом очередную умную теорию раскручиваю.

Он мягче, чем обычно. Сама с трудом узнаю. Да и в паузах, между словами, будто не я дышу. Все с каким-то надрывом.

Нечаев распахивает глаза. Смотрит в удивлении.

– Тело. Разум. Душа, – давит глухо.

– Верно, – подтверждаю я, сглатывая. – Знаешь, какая формула идеальна в отношениях? Человек должен быть люб на всех уровнях, начиная с животного. С него все стартует. Нас цепляет взгляд, голос, запах, вкус, химия прикосновений… Нас возбуждает диалог. Даже если доходит до скандала. Хм… Особенно, когда доходит до скандала. В дискуссиях обнажаются истины. Мы узнаем друг друга и самих себя. Третье выстреливает, когда нас тянет духовно. Глазами другого человека мы видим совсем другой мир. Этот мир интересен, дорог… Он меняет твой собственный. И ты попадаешь. Такое не проходит. Такое не лечится.

Нечаев молчит. С таким вниманием слушает, что не произносит ни слова, даже когда я завершаю свою речь смехом.

– Ходят слухи, ты влюблен в меня именно так, – кокетничая, выуживаю признание.

И он не задерживается.

– Да, – голос так посажен, что практически лишен нужных децибел.

Но я слышу.

– Как сильно?

– Блядь, Ага, больше, чем должен. Больше, чем мои ебаные душа, разум и тело способны отдать.

Я хихикаю. Просто не могу остановиться. Этот глупый смех помогает мне вести чересчур сложный из-за своей важности диалог.

– Хочу в понятных мне величинах, Егор... Может, в килотоннах?

– Дохуя, – тотчас припечатывает он. – Если между нами будет кончено, весь мир разъебу.

– У-у-у… Апокалипсис, – шепчу и снова улыбаюсь. – У меня для тебя подарок. К новоселью. Принимаешь?

Нечаев сглатывает и от напряжения так сильно краснеет, что губы, которые он то и дело облизывает, приобретают болезненную белизну. Я еще не презентовала главное, а внутри него уже взрываются салюты. Наверное, он понимает… Готовится. Но вряд ли способен уловить масштаб светопреставления.

Впивается жадным, почти требовательным взглядом.

Толкает:

– Давай.

И замирает.

– Я люблю тебя. Со скромностью маленькой атомной бомбы, – провозглашаю шепотом, но торжественно. – Я не знаю, как ты жив до сих пор. Такой крепкий, да? Придется стать еще сильнее. Потому что ты обязан любить меня на один распад больше.

[1] Перевод строчек из песни «Simply the best» Тины Тернер: Ты просто самый лучший, лучше всех остальных. Лучше, чем все, кого я когда-либо встречала!