Эпизод семьдесят первый: По праву силы.

– Свадьба в Одессе, и без «Семь-сорок»? – вкидывает ведущий. С плывущей все шире улыбкой считывает гул бурного одобрения и еще громче, с небольшими раскатами, выводит: – Быть такого не может!

На зал обрушивается та самая, известная от мала до велика, экстремально заряженная композиция, и гости со всех концов несутся на танцпол. В общем, добраться до диджея мы со Святом так и не успеваем. Нас на полпути засасывает в толпу гарцующих и начинает прилично так раскачивать.

– Насколько я помню, эта музыка может длиться бесконечно, – кричит мне в ухо Усманов. – Из танца делают своеобразный конкурс. На истощение. Люди выбывают, выдыхаясь. В конце остается кто-то один.

– Да, на одной из свадеб летом был рекорд в двадцать три минуты… – бормочу я, не сильно заботясь, слышит он меня или нет.

Но Усманов наклоняется, подставляя ухо. И, судя по ответу, все же разбирает сказанное:

– Так себе перспективы.

Ни один из нас не шевелится. Я-то хотела что-нибудь романтическое, провокационное… Свят вообще ничего не хотел. Вот и не спешим.

Крутанув в растерянности головой, врезаюсь взглядом в движущихся прямо на нас братьев Нечаевых. Даже этот мелкий палочник… Прошу прощения, пакостник! Короче, Бодя не отстает, вписываясь своими уже немаленькими габаритами, чтобы потеснить толпу. Но внушительнее всех, конечно же, выглядит Егорыныч. И дело не в ярости, которая, несомненно, бушует в нем. Дело в решительности, с которой он идет, чтобы забрать свое. Свое – это я. Все это понимают, банально прослеживая траекторию и делая какие-никакие выводы… И в большинстве своем замирают, как замирает человек, когда рядом с ним происходит авария, закручивается ураган или… назревает потасовка.

Вашу ж мать…

Не то чтобы мне самой хоть сколь-нибудь страшно… Я же и так, и эдак могу! Да нет, блин, мне страшно!

Тело в моменте напоминает расстроенный инструмент – звенит то там, то здесь. В нехарактерных местах! Сбоит и сбоит, пока психика, не справившись с хаосом, не врубает режим самоуничтожения, начинающийся с беспощадной жатвы самых накаленных, вибрирующих от напряжения нервных клеток.

Я, безусловно, пытаюсь сохранить хотя бы ментальное здоровье. Представляю прущего на меня Нечаева в костюме гориллы, человека-паука, просто в лосинах… Делаю все, лишь бы снизить чертово воздействие! Но со мной играет злую шутку «эффект белого медведя»: чем усерднее я пытаюсь отвергнуть образ, тем сильнее мозг на нем фокусируется. Долбаный фильтр ломается, и я вдруг вижу Егорыныча абсолютно голым. Картинка дергается, идет помехами и исчезает, но ожог роговицы и помутнение рассудка мной уже получены.

Что за хрень?..

Тайлер Дерден[1] вклеивал порно-кадры в семейные мультфильмы, чтобы зритель почувствовал необъяснимый дискомфорт. Так, может, и над моей жизнью кто-то фурычит?..

Ох, Боже…

Это ведь не рандомные снимки! Я хорошо знаю представленный «материал».

Навязчивые образы голого Егорыныча просачиваются из подсознания и накладываются на обработанную мной действительность, заставляя меня проседать с реакциями еще критичнее.

Гадство.

Если Нечаевы подерутся с Усмановым… Вина будет на мне!

На последних шагах Егора я дышу так часто, словно мы где-то в Арктике, и воздух такой морозный, что физически нет возможности вдыхать больше трети необходимой порции за раз. Приходится добирать на скорости. А когда он останавливается передо мной – вообще не дышу! Ощущения такие, словно хлебнула горячего-горячего чая – он обваривает гортань, пищевод, желудок… Блокирует легкие и затормаживает сердце. Это очень больно! И очень-очень страшно!

Прямо сейчас мне хочется, чтобы Ньютон, Эйнштейн и все те, кем я с детства восхищаюсь, оказались гнусными лжецами. Чтобы все их законы оказались нерабочими! Все что угодно, только бы импульс не перешел в удар и не достиг своей цели.

Или… Еще вариант… Комплекс может временно затопить? В воде ведь сложнее причинить вред.

Черт, меня разрывает от противоречий!

Конечно же, я по-прежнему за то, чтобы Нечаев меня адски ревновал. Но я не хочу, чтобы у него, у других Нечаевых или у Свята были проблемы. Не хочу портить праздник!

К счастью, все разворачивается несколько иначе, чем я могу вообразить.

– На пару слов, – бросает Илья и уводит Свята.

А Егор… Он не спрашивает. Ни слова мне не говорит. Просто шагает вплотную, одной рукой обвивает поясницу, второй подхватывает и намертво сжимает в воздухе кисть.

Глаза в глаза. Вспышка яростного сопротивления с моей стороны и ошеломительная сила эмоций со стороны Нечаева. Он пьян, адски зол и до одури мной пленен. Обуреваем такими страстями, что кажется, внутри весь в огне. Этот огонь перекидывается на меня. Жалит. Печет. Плавит.

– Мм-м… Егорчик… – выжимаю я шепотом.

В той же паничке рукой, которая лежит на напряженном в камень плече, пытаюсь мягко его оттолкнуть.

– Сюда, блядь, – рубанув этот глухой приказ, дергает ближе.

У меня аж воздух из легких выбивает. Платье вмиг становится тесным, потому что ребра на вдохе, который я тут же пытаюсь совершить, слишком уж усердно расходятся вширь.

Что происходит вообще?..

Действуя с первобытной честностью, Нечаев готов нарушить все догмы. Готов на публичное насилие. Только бы доказать мне, а заодно и всему миру, что я в его власти. Утвердиться в своем праве настолько, чтобы ни у кого сомнений не осталось.

Еще буквально мгновение, чтобы меня окончательно поплавило, и под абсолютно идиотские, но отчего-то волнующие возгласы разгулявшейся толпы Егорыныч утаскивает меня в реактивный, как тот самый ураган, танец. Я не сразу врубаюсь, что это полька, хотя именно ее в нашем регионе обычно и исполняют, если музыка быстрая. Схватываю на автомате, но на первых порах едва успеваю касаться ногами паркета, так стремительно Нечаев меня закручивает. И вроде ничего вопиюще предосудительного не делает… Мы даже телами толком не соприкасаемся. Но он держит так крепко и с такой страстью несет, что мне впервые кажется, будто мной овладевают. Егор захватывает меня, как в древние времена захватывали города. С варварским напором подавляет мою волю. Ведет, полностью подчиняя своей мощной мужской энергии. Превращает танец в акт обладания.

Это что-то первородное.

То, что присуще нашей природе. То, что еще предки использовали, когда способов заявить права перед всем людом не так много было.

Через танец, на публике, Нечаев меня берет. И столько в нем сейчас силы, власти, решительности, голых инстинктов… По максимуму.

Я чувствую себя отвоеванной, присвоенной, помеченной… У меня, черт возьми, кружится голова. Тело гудит, как ракета, которая по всем показателям должна взлететь, но ее, мать вашу, не отпускают. Нечаеву без труда это удается. И, что самое поразительное, он не боится того, что сдетонирую прямо у него в руках.

Он в принципе ничего не боится.

Это, Господи Боже мой, не может не восхищать. По силе же. Выше меня.

Переставляем ноги, подскакиваем, несемся кругами… Но глазами держим контакт. Взгляд Егора на протяжении всего времени такой интенсивный, что невозможно не отдаться со всей душой. Слишком много в нем накопленного, взорванного, пылающего и беспощадного. Доведен же до предела.

Мое сердце необъяснимые действия совершает. Никаким глаголом их описать невозможно. Могу отметить лишь то, что от них по телу эхо идет. А с ними трескучая расслойка.

Подол взлетает. За волосами я вообще не слежу – они то и дело оплетают Егора. Из-за этого наши нервы только мощнее звенят. А вокруг еще овации, свист, задорные и протяжные междометия.

– Браво! – повторяется с нарастанием.

Оказывается, что мы выиграли, распугав своим танцем всех остальных гостей.

Приходится тормозить, тогда как все существо разогнано, стремится еще нестись и нестись… Когда замираем, мое перед Нечаевским дрожит. Нечаевское же, как сверхмощный двигатель, на холостых оборотах вибрирует и едва заметно рокочет. Плечи вздымаются, дышим и задыхаемся. А он еще наклоняется и накрывает тяжелым, жестким жаром мой рот. Давит, плавит и стирает – все одним одуряющим действием, не подключая язык.

И снова свист, улюлюканье, аплодисменты, глупые выкрики.

– Отжал так отжал! – заряжает Шатохин, молотя своими ручищами.

Вижу это, когда Нечаев отстраняется, беспечно отсоединяя мою атомную станцию от своих реакторов. От реакторов, которые уже взяли под контроль главное управление, втянув меня в необратимую зависимость.

– Мужик, – чуть более спокойно, но, несомненно, авторитетно одобряет кто-то не менее важный, чем Шатохин. Из его же окружения. – Засчитано.

– Красиво взял! – вставляет третий, с самой обаятельной, почти чарующей улыбкой.

– Чистая победа!

И все в таком духе…

Только Роман Константинович не разделяет всеобщие восторги. Вперившись в Егора взглядом, осуждающе качает головой. Под таким взглядом, скажу я вам, можно и инфаркт схватить. Спасает лишь то, что в какой-то момент понимаю, что он попросту сдерживает улыбку. Пересекаясь взглядами с угорающей от свинства сыночка Миланой Андреевной, закусывает губы, чтобы скрыть, что так и рвется. Но через взгляд, один черт, проливается запертый внутри него свет.

– Ну че ты, папа? – лепечет, похрюкивая от смеха. – Может, уже расскажем, от кого наше третье чудо все сорок шесть хромосом взял?

– Все сорок шесть не взял, – отзывается отец семейства с той же невозмутимостью. Меня мурашит. Сознанием же подвисаю. Но желания встревать и говорить, что это даже биологически, не возникает. – Внешне больше остальных на тебя похож.

– Только глазами и цветом волос!

РКН кивает, мол: «Хорошо». Позволяет себе улыбку и тут же переключается, обращая внимание на меня. С какой-то особенной теплотой, которую, вероятно, не привык проявлять к сыновьям, жестом зовет к себе.

Я без колебаний иду, оставляя Егорыныча в компании неандертальцев, поздравляющих, словно он, черт возьми, кубок взял.

Роман Константинович в ожидании меня поднимает руку выше и опускает аккурат, когда я добираюсь – обнимая за плечи, по-отечески притягивает к груди. Я с огромным удовольствием льну. С первых секунд рядом с ним поразительно спокойно становится. Даже разболтанное Егорынычем сердце замедляется.

Милана Андреевна ласково гладит меня по спине, целует в висок и направляется к моим растерянным последними событиями родителям. Приобняв двоих, с оживленной болтовней увлекает к столам.

Егора парни тоже на сто граммов зовут. Он, естественно, не сразу соглашается. Смотрит в нашу сторону. Поймав какой-то знак от отца, сдержанно кивает и, опалив взглядом меня, уходит.

– Не обиделась? – обращается ко мне РКН.

Отстраняясь, заглядывает в глаза. А когда я заставляю себя мотнуть головой, прижимает еще крепче.

– Обиделась же, – заключает и коротко смеется. Так тепло, с душой смеется, что у меня от принятия кем-то моих не самых красивых чувств все сжимается. – Может, даже не на Егора, но обиделась. Не любишь проигрывать, правда? Вот же нашли друг друга… Два воина, – рассуждает, но не осуждает. Я только дышу. Все громче дышу. Говорить не могу. – Сложно вам будет, если не научитесь уступать. Нельзя каждый раз силой решать, кто на этот раз взял верх.

– Ну… – шепчу, наконец. – Зато нескучно.

– Нескучно. Никак нет. Прям ближний морской бой.

Я легкомысленно пожимаю плечами.

– Похоже, ни одному из нас не нужны безлактозные отношения.

Роман Константинович снова смеется. Потрепав меня по волосам, настаивает:

– Помни, что иногда, чтобы набрать скорость, нужно замедлиться.

– А я вот что-то слышала про десантника, который бежит сначала сколько может, а после сколько надо, – с улыбкой повторяя слова Егорыныча, который утверждал, что так завещал отец.

– Это для мужчин. И это не значит, что он не замедляется. На вечном спринте, дочь, ни одна зверюга не выдержит.

– Для мужчин, значит?..

– Не услышь превратно, милая. Мужчина обязан быть сильнее. Обязан нести большую часть ответственности. Это рабочее распределение, подкрепленное законами природы.

– Я понимаю, – выдыхаю, мягко потираясь щекой. – Вы умеете донести. Правда. Наверное, за таких, как вы, нужно благодарить Бога. Вы выравниваете любое безумие одним своим присутствием. А уж если слово молвите… Невозможно не прислушаться. Попадаете же прямо в душу. Спасибо. Но еще повоюем. По-другому пока не получится. Обещаю без жести.

За грудиной Романа Константиновича гремит от хохота.

– Вот уж чертяки.

– Сложность в том, что мне и нравится, когда Егор побеждает… И не нравится! Все слишком неоднозначно!.. Что-что, а поддаваться я ему точно не буду!

– Поддаваться ни в коем случае нельзя, – соглашается Нечаев и еще громче смеется.

Завершаем разговор, когда я говорю, что мне нужно отлучиться.

Иду, впрочем, не в уборную. В ней надобности нет. Забегаю в лифт и спускаюсь вниз. У главного входа топчется компашка. Не из наших. При виде меня притихают, включают настырное наблюдение.

– Сигареткой кто-нибудь угостит? – поддаюсь порыву я.

Они слегка удивляются, однако после заминки, потолкавшись, отправляют ко мне, так сказать, сильнейшего. У сильнейшего от волнения дрожат руки. Я, блин, никогда не курила, но тут прям ловлю волну. Придерживая сигарету между средним и указательным пальцами, уверенно присасываюсь к фильтру, едва парень подносит к кончику пламя. На удивление легко все получается. Сильнейший, залипнув на мне взглядом, осоловело улыбается.

– Откуда будешь? – стартует знакомиться.

Я чуть трясусь. Но дело не в нем. В распространившемся по организму никотине до одури много Нечаева. Наслаждаюсь, словно добралась до главной зависимости. Тону в ней. Вместе с удовольствием чувствую временное облегчение. А после потребность увеличить дозу.

– Спасибо, – отвешиваю с легкой улыбкой, не собираясь отвечать на вопросы.

Отворачиваюсь и отхожу в сторону.

Там меня и находит Нечаев с братьями.

– Ты совсем, блядь?! – рявкает Егорыныч, завидев сигарету.

Я демонстративно затягиваюсь.

Парам-пам-пам… Парам-пам-пам…

Красиво выдыхаю.

Рядом с Нечаевым, несмотря на то, что на улице стоим, мало места становится. Особенно страшно страдают мурашки – их, блядь, какими-то граблями с моего тела счесывает… Словно блох с дворовой сучки! Они срываются и всполошенными искрами летят вниз. Внутри в это же время, то ли под действием никотина, то ли опять-таки из-за взгляда Егорыныча, порошит по клеточкам мелкими-мелкими осколками.

– Эта женщина совсем от рук отбилась! – орет Богдан с присущим ему одному праведным возмущением, снимая меня при этом на камеру. – В оборот ее, брат!

– Тихо, нах… Подождите… – пытается усмирить нас Илья.

Действует как магний на паническую атаку.

– Выбросила! Сейчас же! – гаркает Егор, наступая.

Я не двигаюсь, типа, пофиг, что прет на меня… Но еще раз поднести сигарету ко рту не могу.

– Хочу, чтобы ты попросил, – шепчу с вызовом.

Он, естественно, принимает в штыки.

– Да ты че, на хуй?! А еще что-то хочешь?!

– Вы это… – снова врезается между нами Илья. Пытаясь растолкать, ловит от нас психушку: – Остыньте, блядь!

Я задираю нос. Через предплечье второго Нечаева тянусь к Егорынычу лицом. Подставляюсь губами. Улыбаюсь, когда он на них смотрит.

– Братца своего забери! От меня-то точно проблем не возникнет! – выписываю, повышая голос и, конечно же, с издевкой посмеиваясь.

– Хуечно! – кроет Егор. – Ты кто такая, мурка, блядь?! Оборзевшая!

– И что ты мне сделаешь, м? – дразню я.

Ответить Верховному мешает та самая толпа, у которой я взяла сигарету. С какого-то перепугу они считают нужным вмешаться.

– Пацаны, че происходит? Оставьте девушку.

Твою ж мать…

Первым реагирует Бодя:

– Слиняй, пока зубы целы, – отвешивает снисходительно, не отрываясь от камеры.

После включается Егорыныч:

– А тебя с какого, сука, хера ебет, че тут происходит, лысый?! Это моя девушка!

Нет, нет, нет… Свадьба же еще не закончилась! А у нас снова драка назревает!

Резко выбрасываю сигарету и ухожу, в надежде увести за собой Верховного. Не меньше двухсот метров преодолеваю, а его все нет и нет.

Сердце буквально бьется за жизнь, когда он, наконец, догоняет ревом:

– ФИ-ЛА-ТО-ВА!

Но, оборачиваясь, я улыбаюсь.

Он такой шикарный… Красивый, злой, опасный. Свет фонарей высвечивает прищуренные глаза, заострившиеся черты, вздутые вены, подрагивающие мускулы, мощную фигуру, резкость движений этой махины.

– Что еще, Нечаев?

– Сука, – давит он сквозь зубы. – Ты просто пиздец меня заебала! – И вдруг накрывает ультиматумом: – Либо мы, блядь, в следующую субботу женимся, либо иди ты на хуй, ясно?!

Внутри меня что-то разбивается. По центру хватает адский спазм.

И все равно я, словно что-то со мной не так, ухмыляюсь.

Глаза жжет. Так я просто запрокидываю голову, чтобы не проронить ни одной слезинки. Черт, звезды расплываться. Горят трагедией.

– Куда пошла?.. – шепчу, пытаясь засмеяться, когда удается на него посмотреть. – Хм…

Горло перехватывает. Не получается ничего сказать.

Приходится бросить обрывки этих фраз…

Вскидываю руки. Ломая в запястьях, распускаю пальцы веерами. Как героиня индийского фильма, драматически дергаю подбородком, словно где-то уже играет нужная композиция и танцуют слоны. Легкое покачивание бедрами и все эти восточные штучки – на четком вайбе разворачиваюсь и удаляюсь.

Внутри сразу же разверзается истерика, но вернуться я не могу. Не могу!

Слава Богу, Нечаев сильнее. Настигнув, перехватывает поперек тела и отрывает от тротуара. Я, конечно же, играю до последнего. Бегу по воздуху и лягаюсь. Аж гребаные туфли теряю, прежде чем Егор пихает в машину.

Это заднее сиденье… Так что я сразу же бросаюсь к противоположной двери.

Верховный ловит и, грубо дергая обратно, усаживает на колени. Одна лапа сжимает мой затылок, вторая фиксирует запястья обеих рук… До боли крепко.

Но я продолжаю вырываться и визжать.

Бью его плечом в подбородок, пытаюсь вывернуться или хотя бы сдвинуться. С особым давлением по напряженным бедрам задницей прохожусь.

Вашу ж мать…

Каждое действие лишь сильнее прижимает к нему. Буквально притирает. Я как помидор, который кто-то решил пропустить через сито.

Тело Егорыныча же твердое, горячее и пахнет, как мой личный афродизиак. Из-за него окутывает дурманом. Я ненавижу себя, но между яростью и паникой распускается – во все, блин, тяжкие! – тягучее желание. От Нечаева, черт возьми, кидает! Не все спазмы и судороги получается прикрыть борьбой! А он еще сбито дышит в ухо, прошивает густыми парами шею, прочесывает губами лицо… Плавит в мед!

Мечусь в отчаянии.

Таксист, судя по взглядам в зеркале, в ахере.

– Не парься. Это моя. Просто ебанутая, – кидает ему Нечаев. – Поехали.

И тачка трогается.

[1] Тайлер Дерден – персонаж и главный антигерой романа «Бойцовский клуб» и снятого по его мотивам одноименного фильма.