Эпизод семьдесят четвертый: От создателей «Бери выше!».

Ага лежит на боку, лицом к камину. Шкуру под ней почти не видно, потому как она застелила ее пестрым пледом. До защитного стекла еще с метр грубых поперечных досок – то есть, на совесть обтесанного когда-то и особо не изменившегося с течением времени напольного покрытия. На него я, отмечая жгучими спазмами в животе, как красиво на идеальное тело моей Немезиды ложатся оранжевые блики, и ставлю кружки.

– Что это? – интересуется тихим, будто даже слегка сонным голосом, не предпринимая попыток шевелиться. Руки и те, как лежали под щекой, так и лежат. – Чай?

– Почти грог, – говорю по фактам, до нелепого остро ощущая нехватку кислорода из-за дикого желания начать ловить языком все блики по ее телу. Сука, вдобавок еще и краснею, как лох. – Думал, нам не помешает согреться… Но тут, походу, без того Ташкент. – Сглотнув с такой натугой, словно пришлось продавливать в пищевод яблоко целиком, зачем-то вытягиваю руки и хлопаю, блядь, рывком в ладони. – Давай отъедем подальше? – предлагаю и резко указываю на место за ее спиной.

– Мне так нормально… – роняет Немезида, возвращая все внимание на огонь.

Я же, рассеянно покачиваясь, пялюсь на ее выгнутое и из-за этого кажущееся более крутым бедро, выпуклую и чертовски сексуальную задницу, охуенные ноги… Торможу себя, когда осознаю, что член надувает впереди треников конус, который, если покрасить в бело-красную полоску, можно будет назвать аварийным. Мать вашу, да он и так аварийный. Сколько бы я ни боролся со своей природой, тяга к Филатовой сильнее.

– Погаси свет, – бормочет она все так же отстраненно. Чуть ярче включается, когда добавляет: – По всему дому. Пусть останется только камин.

Киваю сам себе. Она же на меня, к счастью или к сожалению, сука, не смотрит.

Совершая новый обход, исполняю пожелания Королевы.

Дыхание слегка рвется, когда снова рядом оказываюсь. Когда сажусь на шкуру позади нее, черт бы с ним, учащается.

Следующие пару минут тонут в молчании. Не произносится ни слова. Мы, блядь, втупую слушаем, как трещит и моментами прям стреляет дерево, кидая в защитное стекло сколы и жар, как шуршит, треплясь по воздуху, само пламя, и как за стенами дома подвывает сорвавшийся к ночи ветер.

Ну еще пялимся, ясное дело… Вместе в камин.

Будто, сука, поймали затык. Будто зырить больше не на что.

Я не в курсе, что конкретно со мной происходит, но я вдруг ловлю какую-то адски нервную херню, которая лишает меня возможности сохранять неподвижность. Кажется, если не начну действовать, то, на хрен, взорвусь. И это убеждение настолько реальное, что психику взъебывает паническая атака.

Развернувшись, кидаю лапу Немезиде на бедро и получаю по ней раньше, чем разряды от контакта достигают плеча. Только хуй меня остановят такие шлепки. Веду дальше – к глубокой впадине, которая образуется в районе талии. Ага прослеживает и накрывает своей кистью, но, зная скорость, с которой она реагирует, когда действительно хочет тормознуть, не сомневаюсь ни секунды, что в этот раз исключительно кокетничает.

Мне это ее кокетство поджигает кровь. Бурлит все, как магма перед выплеском лавы. Просто край. Это физически невозможно, но я, блядь, чувствую, что гудящие вены ползают под кожей, выпирая местами, словно гребаные шпалы. Артериальное давление шкалит. Голова ощущается непомерно большой, будто могла, сука, распухнуть, как воздушный шар.

– Эй, королева драмы… – хриплю, силясь выдержать легкий дразнящий тон. Словно это не мое тело, мать вашу, штормит так, что вибрации вовне идут. Словно не из него орет в бубен сердце. – Слово мне свое дашь?

Ага оборачивается, тихо смеется. Я тоже, блядь, смеюсь, и в моем случае этот звук проходит сквозь какие-то жернова, распадается на микрочастицы, бренчит и кидает в пространство эхо.

– А оно тебе нужно, мой король? – отражает Немезида, играя со своим признанием на грани фола и, конечно же, расписываясь по моему эго своим особым каллиграфическим. Этот дьявольский росчерк вмиг чернеет, давая знать, что без подпитки этих шрамов сывороткой признания от моей королевы уже не сможет существовать. – Я думала, ты сам решил.

Снова смеемся, и Ага, блядь, прячется, пытаясь скрутиться в какой-то, мать вашу, бублик.

Неужели и она сейчас чувствует эту уязвимость?

Разворачивая, заставляю ее лечь на спину. Глазами стреляет, а я другое вижу. Она сгорает в своем собственном жаре и редкими неистовыми всполохами зовет в это пламя меня.

Я не мотыль. На свет какой-то там лампы не полечу.

Но я Паркер[1], который способен вращаться вокруг солнца, выдерживая все его вспышки и радиоактивное излучение.

– Я решил, – подтверждаю на самых уверенных. – Хочу, чтобы и ты пообещала.

Ага моргает и замирает.

Взгляд, вздохи, движения – такая она сейчас мягкая, словно вынули из ракушки.

– Ты всем нравишься, Нечаев. Тебе любая пообещает. Даже твоя брошенка. Хоть сейчас подбирай, – выпускает скрытые переживания. Болезненно, как долгоиграющий нарыв. – Девки видят, что ты неудовлетворен, и, как стервятники, готовы на все, чтобы привлечь твое внимание… Чтобы насытить тебя!

Из-за этого так качало весь день? Ну, конечно! Меня ведь по той же причине носило.

– Мне любая не нужна, Ага. Ты же в курсе, блядь… Мне нужна именно ты. Только ты. В сексе также. Хуй с ним, что неудовлетворен. Меня на самом деле тоже голыми руками не возьмешь, если есть конкретная цель.

– Ты любишь меня? – спрашивая, всем своим естеством дрожит.

Вижу сомнения, страхи и сумасшедшую потребность.

Склоняясь над ней, пытаюсь дать опору. Что-то, за что она сможет зацепиться. И она реально цепляется, закрывая себя мной, будто я – это новый панцирь.

– Я люблю тебя, – озвучиваю, с трудом выдерживая голос ровным.

При этом еще онемевшими пальцами, которые просто вышли из строя, устав проводить ток, успокаивающе глажу Агино прекрасное лицо.

Она же, кинувшись выше, резко обнимает за шею и… вдруг разражается слезами. Утыкаясь, целует. Плачет и смеется. Смеется и плачет.

– Ты никогда не пожалеешь, Нечаев, клянусь. Я вся твоя буду. Даю слово.

Впервые за пять лет такой ее принимаю… И, ясен черт, шизею от передачи той власти, на которую, если по-чесноку, в ближайшие годы даже не рассчитывал.

– А ты?.. Ты клянешься, Егор?

Накрывая плотнее, сам отчего-то теряюсь. Тычусь носом, губами… Размазывает.

– Да, клянусь.

И всем своим телом жмусь, посягая на независимость Филатовой. Через неделю она будет Нечаевой. Будет моей.

Мурашки, мурашки, мурашки… На залпах пронизывают копьями кожу. Вот вам и фейерверки. Благо эта реакция у нас одна на двоих. Она связывает еще крепче. Крепче, мать вашу, некуда.

С похотью, как ни странно, проще, даже если нет возможности ее утолить. Когда колбасит от нежности, совладать с собой гораздо сложнее. Сама потребность в отдаче в разы выше. Похоть все же есть способы и самому удовлетворить. Хотя бы временно. С нежностью же нужен другой человек. Притом конкретный. Мне – моя Немезида. Какой бы безумной и неуправляемой стихией она ни была, к другим я ни хрена подобного не чувствовал. Не возникало вот этой острой нужды с таким трепетом касаться… Блядь, да в принципе вне секса не было желания касаться. С Филатовой же охота сойтись всей площадью. Во всех измерениях. Тело на тело. Срастись в одно на веки вечные и только в единстве бороздить хоть рай, хоть ад. Вообще без разницы, куда нас определят.

– Раз тебя голыми руками не взять, Нечаев… Нужно до хрена чего голого… – заключает Ага, когда нагреваемся до предела.

Стягивает майку, а за ней и трусы… Я стону при виде вырванного зубами совершенства, как подыхающий зверь. И да, с-сука, меня уже не остановить. Беру все, что дают, не оглядываясь на воспитание. Даже, блядь, не задумываясь, что в моменте из себя представляю. Понял же, что нужен Немезиде любым. Врезаясь пальцами в ее тело, оставляю красные пятна – очередные метки собственности. В процессе близости, да после ревности, да под алкоголем я – гора инстинктов во главе с усиленным первобытным стремлением обладать и подчинять. Настоящий. Без всякой, блядь, шелухи. Грубый, потный и голодный. Но ни одно извращение мою Филатову не отталкивает. Все мои порывы она принимает с жадностью, охотно шагая разврату навстречу.

Гладит мое тело, нагревая кожу до сурового трения и ослепляющих искр. Каждым движением маниакально ласкает. Только от этого контакта можно душу отдать. Подписываю договор нервами, кровью, годами существования.

Когда по мокрому гоняет мне, рвано хватая воздух, прошу:

– Бери выше… Выше бери…

Чтобы продержаться подольше, потому что любое прикосновение к набалдашнику ствола подобно неминуемой смерти.

– Головка члена похожа на сливу… – тарахтит медалистка, делая абсолютно, блядь, неуместные сравнения. Но мне похуй. Даже больше заводит. Ее интеллект – то, что я тоже не против выебать. – Мясистую такую сливу… Лиловую… Боже… Такая горячая… Боже…

– Блядь, Филатова… Я сейчас кончу…

– Мой хороший… Родной… – подзадоривает в восторгах, перехватывая мой упоротый взгляд и, не дрогнув, принимая хлынувшую на нее темноту. – У тебя самые черные глаза на всем белом свете, Нечаев. Самые-самые. Я обожаю твою тьму! Можешь кончить мне на грудь!

– Твою ж мать… – стону, теряя равновесие, хотя и так, сука, на коленях стою. – Можно между?

– Что?..

– Трахну их.

Показывая, как зажать член сиськами, начинаю вбиваться между ними. Лоснящийся на нашей коже пот работает, как гребаная смазка, поражая слух звуками хлюпающего трения и срывая крышу вместе с чердаком, основными уровнями и, конечно, блядь, подвалом. Но я успеваю совершить серию жестких фрикций. Не могу не успеть. Сам процесс охуенен. Глаза Аги загораются каким-то потусторонним светом, а во мне синхронно все, к хуям, перегорает. Выстреливаю, отдавая с фонтаном семени последние жизненные силы.

Она, конечно, не стоит передо мной на коленях… Лежит на тех же шкурах. Но так как меня на выбросе кидает, накрываю своей тенью и фигачу струями в том числе на лик, который боготворю.

В.А.Ш.У.Ж.М.А.Т.Ь.

А.Г.Н.И.Я.

Она не отворачивается и никак не прикрывается. Глядя мне прямо в глаза, с интересом слизывает попавшую в уголок рта каплю языком.

– Мм-м… Весьма необычно… Четкий вкус… – мурлычет, выдавая между словами ряд абсолютно новых урчащих звуков.

Я заразил.

Ради этого можно выдержать любой мозговой штурм. Тысячи мук. Все на свете, блядь.

Сразу после первой смерти, воскресая, пытаемся дышать в унисон, но легкие так горят, что раскрыть их получается не сразу. Плавим друг о друга изгрызенные в порывах вожделения губы. Прижимаясь по всей доступной площади языками, смешиваем накопленные вкусы. На бешеном выбросе адреналина сливаемся, чтобы снова ощутить, как снизу разверзается бездна, но находится общая опора в воздухе, которая толчками отправляет, блядь, в космос.

Позже, когда все заканчивается, обтираемся, выпиваем чай, одеваемся и снова падаем на шкуры.

Поглаживая Агу по плечу, чувствую, что она еще дрожит. И не озноб это, понятное дело. Остатки общего электричества. На волне всех эмоций и разговорчиков про консуммацию, задвигаю важное:

– Все произойдет в первую брачную ночь. С вывешиванием окровавленных простыней. Будут твои и мои друзья, все свидетели нашей войны, вся родня… Вообще все. Без приколов.

Вижу, как она понимающе улыбается.

– Интересная у тебя фантазия, варвар.

По тону чувствую: хвалит. И, конечно же, подхватывает.

Но аргументы все же вставляю.

– Ты же тащишься по древним традициям? – шепчу прямо в губы, вбирая выдох и разделяя вдох. – А мне важно, чтобы все видели, кто по итогу взял верх.

– Да, – соглашается, не сомневаясь ни секунды. С полным восторгом прикидывает: – Все охренеют!

Я ухмыляюсь.

– Согласен.

И напряжение вновь растет. Сейчас оно не агрессивное, даже не доминирующее. Скорее, чувственное. Обволакивающее. Медленно-медленно утаскивает на самое дно.

– Обещай, что у нас будет лучшая свадьба, Нечаев… Что ты выложишься на каждом этапе! Венчание! У нас ведь будет венчание???

– Непременно.

– Венчание, фото- и видеосъемка, танцы, все традиционные мероприятия… Обещай, что все пройдет по высшему разряду! Хочу, чтобы о нашей свадьбе вспоминали десятилетиями! Чтобы о ней говорили, писали, думали! Чтобы восхищались, завидовали и не могли повторить! – входит в азарт, не просто планируя совместное будущее, а буквально расписывая миф о нас. И я ее понимаю. После пяти лет войны, чтобы закрыть все, нужен именно такой масштаб. Та самая эпоха. С собственной религией, отдельными правилами и, конечно же, мощной кармой. – Ты ведь достанешь мне дизайнерское винтажное платье, Нечаев? С вайбом старой Европы хочу! И фату обязательно кафедральную! Длиннющую! Кружевную! Это будет та-а-ак драматично! Просто пиздец, потрясающе! Ты обещаешь?

Слегка напрягаюсь, но не отступаю. Некуда.

– Обещаю.

– Еще же девичник, мальчишник… Как мы все успеем? Нам же в Киеве надо быть!

И снова я обещаю:

– Успеем.

Ага издает какой-то неудержимый визг, а потом, глядя мне в глаза с особым пристрастием, замирает. Считывая все, что ей нужно, жарко выпаливает:

– Это только ради тебя! Ради тебя, Нечаев, я так тороплюсь!

– Я запомню.

– Обними меня крепче! – требует, задыхаясь. Охотно выполняю. Сам же хочу, чтобы аж кости хрустели. – Еще крепче!

Усиливаю по максимуму. Она аж краснеет.

– Я люблю тебя, Нечаев! – выкрикивает, как клич.

И я, естественно, замыкая капкан, отбиваю подачу:

– И я тебя. Люблю, Филатова.

– Это метафизическое чудо!

Вдыхая ее запах, как компонент, без которого мне не выжить на этой Земле, ныряю лицом в волосы. Блаженно усмехаюсь и поправляю:

– Это чума.

[1] Паркер – это зонд, созданный НАСА для экстремального сближения с Солнцем ради его изучения.