Эпизод семьдесят восьмой: Финишная кривая.

Говорят, жениться – не помирать… Что думаю я? Все, как обычно. Пиздят.

В день своей свадьбы я не просто между жизнью и смертью болтаюсь. Я, мать вашу, реально ближе к смерти скатываюсь. Прижимаюсь к нижней границе и, блядь, зависаю. Но беда ни хера не в злоебучем состоянии, планомерно уничтожающем мое тело.

Беда в том, что я подвел Немезиду.

Отец, Ян, мама… Да, есть те, от кого прилетит по полной. Но сраный стыд, тяжесть вины за то, что предал часть установок, которые раньше с гордостью носил, и страх лишиться уважения самых важных – не основа. Не эти чувства закручивают, вбивая в ядро пружину ебаной, сука, паники.

Сопливо так, чисто по-пацански, я, блядь, боюсь потерять свою Немезиду.

Все пиздец как плохо: я в кизяк, черте где, считай, опоздал… Ага в лютом бешенстве.

Но сдаваться нельзя. Ни хуя. Сдаваться – это не про меня.

Тем более у финиша.

Сегодня эта история закончится. Сегодня у нас будет секс. Железно.

Я из шкуры вылезу. Я уже, блядь, ее на себе рву.

Спасибо Богу за добрых людей, которых в нужный момент всегда посылает. И в совершенно незнакомом нам месте находятся те самые неравнодушные. Мы их вовек не забудем. Они нас, подозреваю, тоже. Не каждый день шесть полубухих лба ставят на уши село, горланя в невменозе, что жених проебывает свадьбу.

Первым делом трясет турбазу. Нужен какой-то шмот, не светить же яйцами до самой Одессы. Где наши тряпки – никто не в курсе. В каком виде заселялись ночью – тоже. Тетка на ресепшене краснеет и посмеивается, сообщая, что мы были, как черти в болоте, и она ничего не видела, кроме карты, которой рассчитывались за номера. Мы и утром не чище. Некогда намываться. Вот просто некогда. Что отпало, то отпало. Остальное – дома.

– С нами греки отдыхают? – юморят случайные отдыхающие, оценивая то, как виртуозно мы использовали простыни, за которые, естественно, тоже пришлось заплатить.

– Это жених и друзья жениха. Загуляли в наших краях. Теперь вот опаздывают на свадьбу в Одессе, – вещает тетка, пока я расписываюсь в бумагах.

Пользуясь случаем, обращаясь к толпе:

– Штаны лишние есть? Нужны пять пар. И обувь. Какая найдется. Платим налом.

Хотите верьте, хотите нет: у Пимы, при голой жопе, осталась барсетка. У Набиева – штаны и телефон. У Яббарова тоже мобильник, но о нем, в связи с некоторыми обстоятельствами, можно забыть. У меня, сука, при себе была одна карта.

В зубах я ее, что ли, нес? Останется загадкой.

Барахло нам, ясен черт, не переставая подкалывать, стаскивают за «спасибо». Мне лично, учитывая габариты, достается охотничий камуфляж и кирзачи. Да и похер. Доехать сойдет.

Благодарим и откланиваемся.

Дальше кто куда. Мы с Пимой, которому еще фиговее, чем мне, штурмуем местный медпункт. Набиев с трактористом вытаскивают из болота тачку. Яббаров с Рацкевичем летят с канистрами на заправку. Пахома ждет в точке сбора, выступая той самой точкой.

К моменту, когда все сходятся, мы с Пимой успеваем приговорить по стакану какой-то травяной бормотухи и по целому литру регидрона. Разлеживаться под капельницами возможности нет – подключаемся и под душевную брань фельдшера тащим с собой.

– Едрить вашу за ногу! Совсем долбоебы?! Воздух в вену попадет, или зараза какая, кони двинете! – кричит, выбегая за нами на улицу.

Пима со своей сраной мнительностью, впечатляясь страшилками, тотчас тормозит.

– Может, правда… Эт самое… – мямлит, глядя на меня. – Полежим у дамы в отделении?

– Шагай, давай, дама, – гаркаю, пиная коленом под зад. – Не сдохнешь.

– Вот это санаторий, – хохмит при виде нас вываливающийся из салона Яббаров. – Челом бьем! – расшаркивается перед взбудораженной теткой за переданные мной неинвазивные лекарства. И когда я уже падаю на переднее пассажирское, на полном серьезе спрашивает: – Я надеюсь, вы по клизме им засадили?

– Для тебя оставили, – бубню, не оглядываясь. – Беги. Пока будем разворачиваться, успеешь.

– Нет уж, спасибо. Мне и так нормалек, – ожидаемо идет в отказ. И потряхивая пакованом с пилюлями, добавляет: – Ща ток пожар в башке потушим. Вода у кого-нибудь есть?

– Бестолковые! Вы же вены себе с мясом вырвете! – продолжает предостерегать нас фельдшер.

Сигналим, машем всей толпой и, подняв облако пыли, уходим в сторону трассы.

Восемь сорок – мы в дороге. Петляем на скорости по серпантину. Кидает по салону так, что приходится за ручку над дверью держаться. Во второй лапе – система. Катетер пока, блядь, на месте, но ощущение, что вот-вот окажется в глотке – неотступно.

– Ты, блядь, можешь ехать прямо? – давит сквозь зубы зеленеющий на каждом повороте Рацкевич.

Набиев кидает в зеркало заднего вида мрачный взгляд и возражает:

– Каким образом? Прямо – это в обрыв.

– Тогда тише, сука. Не гони.

Меня самого полоскает нехило, но щадящий режим, ясен хер, отвергаю сразу:

– Никаких тише. Опаздываем, кому еще неясно?! Тянет блевать – открыл окно и дерзай.

– Бля-а-адь…

– Держи мой флакон, – вменяю ответственность сидящему сзади по центру Яббарову. – Высоко держи, – инструктирую при передаче.

– Насколько высоко? У меня, блядь, рука УЖЕ затекла.

– Как Пима, – сухо уточняю я.

– От кого, мать вашу, так смердит? – бухтит сидящий рядом с Китайцем Пахомыч.

– От всех! – орут остальные.

И ржут.

Черти, блядь.

Я качаю головой и, капитально так набравшись смелости, решительно набираю странно притихшей Агнии. Знаю, что она, никого не стесняясь, предаст публичной анафеме.

Но че уж.

Чтобы любить Немезиду, нужны не только глаза, лапы и член, но и нихуевые волевые качества.

Рискую.

Не будь рядом парней, перекрестился бы. А так молюсь про себя и в параллель кручу старую запись смеха Немезиды. Для мутного мозга – идеальное комбо, чтобы на внутренних конвульсиях не рухнуть в припадке.

Но коннект, один хер, получается жестким.

Казалось бы, сраный щелчок соединения, а удар, блядь, мощный. Тем, кто бывал на охоте, наверняка знаком металлический лязг, который образуется, когда тяжелый затвор с силой досылает патрон в патронник и намертво заклинивает сталь. Вот что-то такое. На раз-два. Дальше четкое понимание, что обратного хода не будет.

– Мрази на связи, – вставляю уверенно и борзо, аккурат после оглушительного щелчка.

Тем самым сразу двух зайцев убиваю: признаю вину и веду диалог в позитивное русло. На охоте же. Тупить противопоказано. Тупить, сука, смертельно опасно. Тем более что на том конце связи со мной далеко не заяц. Не милосердный агнец, несмотря на почти святое имя. Настоящий, блядь, матерый хищник.

Немезида фырчит, давая себе разогнаться, сбивчиво выталкивает глухие ругательства и с крика заряжает:

– Не смешно, Егор!

И все, в салоне вакуум. Даже муха, которую секунду назад оравой гоняли, прижавшись к лобовому, в напряге стынет. А уж хорошо знающая Филатову банда – подавно. Вдавив жопы в сиденья, кидают все силы на то, чтобы не трепыхаться и вообще никак не отсвечивать, даже когда тачку таскает на самых крутых виражах.

У меня самого между ребер будто боевой цветок раскрывается. Рахуячив металлическими лопастями мне мягкие ткани, механизм впрыскивает обмораживающий их нещадно травмирующий газ. Легкие мгновенно перехватывает спазмом. Дышать без сбоев нереально. А я ко всему вынужден говорить.

– Ты на «громкой», если что, – информирую в надежде, что этот факт как-то сбавит ее пыл.

Ага. Сосать. Не в этой жизни.

– И что-о?! Думаешь, для меня это что-то меняет?! – выпаливает Немезида с издевкой, которая вкручивает в уже пораженную область грудины дополнительный винт. – У меня тут тоже толпа, прикинь! Родители, друзья, братья, бьюти-команда, технические специалисты – все стадии со мной прошли, пока ты, блядь, просыпался! Кучка тупорылых придурков, уж поверь, в этот гребаный день мне погоды не сделает!

– Ну, пиздец…

– Хуясе! Никакого уважения!

– Ваще попутала берега!

– Так взаимопонимания и не нашли… Старайся тут еще…

Та самая «кучка» возмущается, однако всерьез быковать не смеет. Понимают, чем чревато.

– Хорош, – перекрываю сурово, намереваясь держать не только лицо, но и общую позицию. Агрессивно веду языком по внутренней стороне нижней губы и жестом показываю Яббарову, чтобы держал мой гребаный флакон выше. – Проебался, базару нет. Вину признаю. Но и ты не борщи, ок? И давай там не расстраивайся, – на этой просьбе с максимальной заботой о ней прогибаюсь. Знаю же, что переживает. А я о ее чувствах, как бы там ни было, похлеще, чем о своих, пекусь. – Уже взял ситуацию под контроль. Еду, блядь. Скоро буду.

– Не расстраиваться??? – свистит Агния в гневе, почти срываясь на визг. – Ты… Ты, блядь… Ты до сих пор пьяный, что ли?!

– Че сразу пьяный?

– У тебя даже голос пьяный, Егор! Ты, блядь, пьяный! – нападает разъяренная.

– Не мороси, – цежу я, пытаясь оставаться спокойным.

Кто-то ведь должен. Тем более когда на кону вся, мать его, жизнь.

– Включи камеру! – требует террористка.

Сзади кто-то сглатывает. Я держусь.

– Не лучший вид, – давлю в отказ.

– Что-о?

– Не лучший вид, говорю, – повторяю чуть громче, но хрипло.

– Включи, блядь, камеру, Егор! Сейчас же!

Первое правило при переговорах с террористами: не идти у них на поводу. Но, мать вашу, с Филатовой тянуть время, напрочь игнорируя ее требования – не вариант.

Выкривив рожу во что-то, как мне кажется, отдаленно приемлемое, жму на нужную иконку. Экран моргает, врубая фронталку и безжалостно показывая, что ни хрена приемлемого в моем помятом ебальнике нет, и в ближайшее время не предвидится. У парней хари, ясен хер, ничем не краше. Еще и эти сраные «системы»… Попадают в объектив, как ни подбираю ракурс.

У Агнии в кадре тоже рать. Но их я не особо вижу. На нее одну сердце бесится. Так, сука, бесится, требуя больше крови, чем я могу дать, что нижняя часть тела немеет, пока верхнюю разносит.

– Это… Вы что, под капельницами? – тянет Ага, не скрывая ни злости, ни секущего ее паузами потрясения. – В тачке, которую кидает, как старое ведро?

– Херня, – отмахиваюсь, заметно краснея.

Но тут Яббаров, дебилоид, лезет в камеру со своими ни хуя не смешными комментариями:

– Это Верховный из-за опоздания инфаркт жопы поймал! С двух капельниц откачиваем! Зацени и прости!

– Заткнись, – рычу, отпихивая его мохнатую башку.

Филатова хмурится. Я на автомате отражаю. Какое-то время молчим, выдерживая накаленный контакт. У меня пылают живот и пах, чуть пупок не развязывается, но я не сдаюсь.

– Ты себя видел?! – пыхтит Ага по итогу, первой нарушая тишину. – Что это за стрижка?! Чем ты думал?! Похож на конченого уголовника!

С деланной усмешкой веду ладонью по шершавой черепушке.

– Не мороси ты, – шепчу на выдохе. И с волевыми акцентами поясняю: – Взрослая жизнь на старте. Я мужик. Идентифицирую себя как мужика и выгляжу как мужик.

– А я идентифицирую себя как зубная фея! Появишься здесь, высажу тебе парочку зубов для комплекта, ясно?!

Качаю головой, понимая, что другой реакции не заслуживаю, и все равно не соглашаясь с ней.

– Уймись.

– Уймись??? – звенит на повторе. – Ты на хрена эту кашу заварил, Нечаев?! – предъявляет в полном, блядь, отчаянии. – Если брак для тебя не на первом месте, что мы вообще делаем? Зачем это все?!

– Почему сразу не на первом? На первом, – сиплю и невольно выпячиваю грудь. Снова успокаиваю: – Не драматизируй, ок? Я приеду и…

Но она не дает закончить.

– Я убью тебя, ок?!

– Хватит орать! – впечатываю на нервах мощнее, чем должен.

Ага, впрочем, особо не внимает.

– Да пошел ты, урод! Не приближайся к зданию!

– Сказал, не ори.

– Я за другого замуж пойду, понятно?! Ты свободен, Нечаев! Гуляй сколько тебе, блядь, угодно! Не спеши!

Мой ебаный «цветок» с толчка приходит в движение. Сначала гасит по ребрам током, а после тянет свои лепестки, увеличиваясь в размерах и забираясь глубже. Вырывает кусками мясо. Лед не спасает от боли. Боль ебашит так, что все нутро горит. Никак не могу затормозить этот раскрут. Все силы уходят на то, чтобы не повестись на провокацию Филатовой словом.

По вискам течет, но я приковываю себя к ее лицу взглядом и ровно высекаю:

– Ни за кого ты не пойдешь. Ты моя. И ты меня дождешься. Все, успокаивайся и собирайся. Надевай платье, фату, что там еще… Я, блядь, еду.

– Ты ни хрена не успева-е-ешь! Даже на роспись не успеваешь, ты это понимаешь?!

– Успеваю. Выдыхай.

– О-о-о, Бо-о-оже… – стонет. Потом орет: – Иди к черту, Егор!

И тушит связь.

В салоне снова сгущается тишина.

– Походу, можно не спешить… – вяло гундосит Яббаров.

– С хуя ли? – отбиваю до талого клея больно уверенного. – Выйдет она за меня. Никуда не денется. Газку прибавь, Набиев.

– Какой «газку»?.. Нас тут и так разматывает, – стонет Пахома.

Я дожимаю:

– Прибавь.

И набираю Илюху.

– Если не успею, встанешь за меня на роспись? – вкидываю без предисловий.

– Ты че, блядь? Совсем там ебанулся? – звереет брат.

– Че такого? – отзываюсь хмуро, игнорируя то, как охренели от идеи даже мои собутыльники. – Доки мои будут. Это чисто формальность.

– Пошел. Ты. На хуй, – чеканит зло.

– Ясно, – задвигаю, не распыляясь на эмоции. Уже прокручиваю следующий шаг. – Богдана дай.

– Ты че, блядь? Ты реально до сих пор бухой.

– Дай Богдана.

И там, и здесь истерика. Я не реагирую. Спокойно «перепродаю» концепт мелкому.

– Я не трус, но… Это че юридически? Как вообще? Вдруг потом будет считаться, что я ее муж?! – чешет это ссыкло. – И еще… Родители в ярость придут!

Как они приходят в ярость, я узнаю, не отходя от кассы, когда трубу перенимает батя.

– Ты что, мать твою, творишь? – давит тоном, который, уверяю вас, до могилы любого горбатого отрихтует.

– Я решаю вопрос, – упрямо стою на своем.

– Ни хрена ты не решаешь, Егор. Только усугубляешь. Всех под удар поставил.

– Знаю. Накладка вышла.

– Накладка? Слушай сюда, сынок. Если ты не явишься к полудню и лично рядом с этой девушкой не встанешь, больше себя мужчиной не называй. И моим сыном тоже.