Эпизод девятый: Жаркое вторжение.

На крыше все еще больше путается.

И я даже не про мысли… Про ощущения.

Глухие толчки баса, низкий гул вентиляции, тихое позвякивание металлических конструкций, прохладный ночной ветерок, устрашающая высота, мягкие блики фонарей, дрожащее мерцание рекламных щитов, бескрайность пространства… Все это я ощущаю. Все это создает общее состояние.

Чтобы воздействовать на организм человека, на самом деле ведь не нужна радиоактивность. Достаточно энергии, поданной в нужный диапазон частот. Люди научились худеть на электрических импульсах, греть пищу микроволнами, дробить камни ультразвуком, резать металл водяной струей… Практически все на этой планете отвечает на определенные колебания. Живой организм – проще всего.

Вот и я чувствую, как все вышеперечисленное проходит сквозь мое тело, разрыхляет меня изнутри и разгоняет до того диапазона, который вызывает мелкую-мелкую, но от того и такую действенную дрожь.

– Что с татуировкой? Скучал?

– Еще пьяная? Хочешь?

Вопросы, хоть и не совпадают по словам, из-за того, что выданы в унисон и с одинаковым напором, гремят, как куплет одной песни.

Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее четко.

– Что значит «скучал»?..

– Что значит «хочешь»?..

– Попутала?!

– Оборзел?!

Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями которой мы невольно стали, мучительно неловко.

Остро. Пикантно. Запретно.

Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так, плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин, вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом, чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства.

Господи…

Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри.

– Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь.

Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос.

Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе, дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает. Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия.

– Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном.

– Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой.

Это не про меня. Про то, как ему паршиво.

Маска моего собственного хладнокровия сползает, когда Нечаев оттягивает пояс брюк, сует в них лапу и, сцепив зубы, что-то там поправляет. Краснея, отвожу взгляд в сторону. Жду до тех пор, пока он, наведя порядки, не вытащит руку из штанов. И все равно смущаюсь, когда снова взглядами сходимся.

Сердце скачет.

– Допустим, – вбрасывает Егор, отвечая на мое настойчивое обвинение в возбуждении.

Я удивленно моргаю.

В этой растерянности совершенно наивно и несколько нелогично уточняю:

– Это из-за меня? Или из-за того, что мы видели секс?

Нечаев качает головой, поднимает руку и выворачивает большой палец, чтобы засветить передо мной вытатуированную на второй фаланге букву «А».

– Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю, – раскидывает жестко. – Ты как бы в процессе. Со мной. Ты.

Смысл доходит не сразу. Сначала цепляют интонации… Низкие, будто посаженные. Далеко не нежные, но жутко интимные. Густые, горячие и распаляющие. Меня фактически обжигает. С учетом того, что внутри давно пылаю, общий эффект оказывается сокрушающим.

– Гоняю? Что? Что это значит? – силюсь возмутиться.

– Что я хочу тебя ярить. Вот ответ на все твои вопросы.

Жар превращается в точечные, болезненно-сладкие толчки, от которых дергается все и сразу. Каждая чертова клеточка.

Нечаев хочет меня! Вслух это признал!

Сглатывая, пытаюсь сообразить, что говорить, чтобы и достоинства не растерять, и прогалинами в опыте не сверкать. Нет, насчет того, что у меня нулевой пробег, Нечаев, очевидно, в курсе. Тут мудрить нечего. Но я бы не хотела выглядеть изумленной малолеткой. У умных людей первые знания – это всегда теория. Я должна показать уровень.

– Рукоблудничаешь, значит? – протягиваю невозмутимо, будто говорить об этом доводится каждый день. – Самозанятой сейчас? Онанист? Тоскуешь по мне? Жалеешь, что разругались? Хочешь попробовать еще раз? Признаешь, что я самая красивая? Тебе сносит крышу? Не можешь без меня?

Нечаев не реагирует. Во всяком случае, не словами. Просто утаскивает за одну из четырех технических надстроек.

Прижав меня к стенке, первым делом вставляет между моими туфлями свою соответствующую исполинскому росту огромную ласту и резко расталкивает их в стороны, раздвигая мои ноги как минимум на ширину плеч. Тем самым, как я догадываюсь, всего лишь защищает себя от удара, но, черт возьми, ощущается крайне двусмысленно. Особенно когда Нечаев ограждает мое тело руками и наваливается сверху.

– Напрочь чердак рвет? – тарахчу на рваном выдохе.

У самой чувство, что находящееся за моей спиной здание клонится. Что мы, Господи Боже мой, улетаем вниз. Ну или планета с нами делает очешуительный крен. Что-то, определенно, происходит! Только вот что?

– Хватит болтать, – рубит Егор, распиная меня взглядом.

И…

Даже не знаю, как это действие охарактеризовать.

Подаваясь вперед, он не бодается. Скорее, тычется. Мягко и вместе с тем упрямо. Не требуя, но очень настойчиво выпрашивая… эм-м… ласку?..

Боже…

Что?..

У меня сердце не останавливается, нет. Оно просто раздувается до гигантских размеров и беспрепятственно, словно это предусмотрено системой, выходит за пределы организма, по факту поглощая его. Все последующие толчки хаотичные, ударные, неистовые. В зазоре между озверевшим от эмоций сердцем и оболочкой рвутся такие импульсы, что меня утаскивает в какой-то звенящий вакуум.

– Вели мне успокоиться, – шепчу и сама от себя шизею.

Запах Егора, давление его крепкого тела, контакт с кожей – все это создает определенное поле. Поле искрящее, пульсирующее, жалящее. И самое главное – поле, в котором невозможно сопротивление.

– Что? – хрипит, осторожно прихватывая губами мою шею.

Это ввергает в шок.

Ведь он не всасывает, чтобы оставить отметины… Будто целует! И вызывает тем самым такую тряску, что мир перед глазами плывет и качается.

– Скажи: «Уймись!». Прикажи мне, Нечаев!

– Уймись, Филатова! – рыкает, усиливая напор.

Распекает физически и психологически. А мне по кайфу. Запускаю пальцы в его растрепанные и влажные волосы. С наслаждением оттягиваю, путаю и сгребаю. Еще ближе к себе прижимаю.

– Да, да, да, да, да… – тарабаню практически бездыханно.

Глаза давно закрыты. Голова, насколько это только возможно, запрокинута. Стене грозит опасность – я готова протереть в ней дыру.

– А-ах… А-ар… – издаю непонятные вибрирующие звуки, когда Егор в пылу принимается кусаться.

На каком-то простреле чуть не писаюсь. А может, немножко и писаюсь… Не знаю. В трусиках очень-очень мокро. Ранее такого не замечала. Даже не знала, что подобное возможно. Настолько?.. Дышу так часто, словно кислород вот-вот перекроют. От гипервентиляции начинает кружиться голова. В груди зреет и нарастает какой-то страх. Все новые ощущения не могут там ужиться. Кажется, сейчас задохнусь. В припадке срываю маску, отбрасываю… И снова пальцами в волосы Нечаева зарываюсь.

А у него текут слюни. Чувствую это, когда он зализывает. Влага плывет от шеи до топа, проскальзывает под ткань и попадает на напичканный нереальным количеством нервных окончаний сосок.

О-БО-О-ОЖЕ-МОЙ!

И ведь прямого воздействия еще не было. Только косвенное – слюна Дракона. А у меня ощущение, словно на включенный в розетку электроприбор брызнули водой. Шипит. Коротит. Волоски дыбом встают. По всему, чтоб его, телу точатся разряды.

И вдруг Егор вскидывает голову. Таращится. В глазах чистое безумие творится и совсем-совсем не таится.

– Хочешь?.. – толкает с присвистами. На скулах таким алым цветет, что мне самой становится до смерти душно. Еще мгновение, и мы оба просто рухнем. – Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Нет.

Слово короткое, а голос на нем успевает поломаться. Центр уходит в сдавливание, словно горло кто-то в моменте пережал.

А если в целом, я не вру. Какие поцелуи? Я их боюсь.

Черт.

Я, Агния Филатова, боюсь целоваться.

Вдруг все-таки взорвусь???

Держу Нечаева за волосы. Не позволяю приблизиться, оттягивая еще дальше, когда он, окатив пьяным взглядом, без тормозов прет к цели.

– Егор, стоп, – отбиваю в панике, до последнего стараясь сохранять контроль. – Стоп, Егор. Стоп.

Он замирает.

Стреляет из-под ресниц полным неадекватом… Боже мой! Зрачки расширены до предела. И все состояние воспаленное, мутное, дикое.

Тяжело дышит. Слышны как хрипы, так и короткие сорванные залпы. Грудь резко дергается, словно на износ все процессы внутри.

Сглатывает. Этот звук как никогда громкий. Просто оглушающий! Несмотря на то, что меня штормит от собственного перегруза, он перебивает.

Челюсть напрягается. Жестко ходит.

Губы красные, буквально горят.

И я понимаю, что…

Господи!

Вырви я хоть часть волос Нечаеву в попытках удержать, он уже не остановится.

Он ведь даже не моргает.

Упорно пялится на мой рот. Упорно к нему стремится.

Мамочки…

Мышцы моего живота сводит. Грудь сечет спазмами. Руки бьет дрожь. Но все эти реакции, конечно же, не голый страх. Скорее, общие последствия гудящей внутри энергии.

«Отдай ему победу…»

Вспоминаю и… отдаю.

Разжимая пальцы, позволяю Нечаеву, не теряя волос, с разбега ткнуться в мои пересушенные до пекучего покалывания губы своими – раскаленными и влажными.

О-о-о…

Бо-же-е…

Он облизывает меня. Жадно. Почти лихорадочно, будто пытаясь этим захватом сбить первый, самый острый, доводящий до пограничного состояния голод.

Облизывает и смотрит, оценивая эффект – внешний и внутренний.

Не верит, что я позволила, что поддаюсь, что в его власти… Не верит себе.

Я и сама многому не верю.

Его слюна просачивается, щиплет, жжет, щекочет и, хорошенько разгулявшись, совершает нахальный запрос на реакции всего тела. Раз, и мои нервные окончания оголяются, словно их кто-то зачистил ножом. Что творится с верхней частью тела, трудно охарактеризовать… Если взять кусок стекловаты, облить его бензином и подпалить – демонстрация все равно получится неубедительной. Ведь внутри меня, помимо осколков и жара, бушует жизнь. Жизнь, которую убивают, а она вместо того, чтобы откинуться, начинает множиться и захватывать пространство. А вот ноги… С ногами все ясно. Они слабеют, будто оплавились сами кости.

Сгребаю рубашку Нечаева в кулаки и сама облизываюсь. Он сглатывает – причем с таким трудом, словно в его горле болючая ангина – и повторяет за мной. Меня разбирает голод. Нравится его язык. Хочу его в свой рот. И, тем не менее, я снова сдерживаю Егора – за волосы, как на привязи. Взглядами почти не пересекаемся, они стопорятся в нижней половине лица, где мы, не сговариваясь, растягиваем губы, словно на приеме у врача. Так же откровенно показываем друг другу языки. Дыхание бьется горячими массами.

«Отдай ему победу…»

И да! Да! У меня не хватает силы удержать Нечаева. Он бросается на мой рот, будто зверь. С будоражащим урчанием им овладевает. Слету вторгается языком.

Я готовилась. Морально собиралась. Примерно как перед прыжком в крещенскую прорубь. Но где там! Дыхание, один хрен, выбивает. Потому что не поцелуй это, нет. Ядерный удар по всей нервной системе. Не холод, и не жар – все вместе. Конкретный ахтунг. Адаптироваться невозможно. Мышцы сокращаются и резко расползаются, лишая меня понимания границ собственного тела. Что уж говорить про контроль над ним… Его и в помине нет! Только инстинкты, только рефлексы. Ощущения переполняют. Меня прошивает. И это не дрожь. Очередное замыкание. Да такое сильное, что на пике, кажется, все-таки вырубает. Это крайне сложно объяснить… Дойдя до накала, тело взрывается. Бах! И я обмякаю, ощущая в каждой клеточке неимоверную тяжесть. Прям обваливаюсь. На микросекунды, не теряя по факту связи с реальностью. Новый импульс, и меня кидает к следующей вершине.

Нечаев стискивает так, что одежда трещит. Так, что уже не вырваться. Хотя я и не пытаюсь. Его язык гребет из моего рта наслаждение – настойчиво, алчно, с размахом. А я бессовестно позволяю. Егор не оставляет мне шансов. Ведь я сама, дьявол бы его побрал, пребываю в эйфории, пусть от нее и шарпает так, словно я на войне с применением химического, биологического и радиологического оружия.

Сама Нечаева прижимаю – за те же волосы тяну, за воротник рубашки, за талию… Творится полный треш! Только стена за моей спиной нас на месте и удерживает. Хотя и это не точно. Возможно, мы ее таки неотвратимо проламываем? Сдвигаем, однозначно! Главное, не слететь с небоскреба! Руки Егора ведь тоже мечутся – от моего лица до груди, от груди до бедер, от бедер до шеи… Что за черт?! Я хочу, чтобы он подольше мял мои сиськи, чтобы его рука была у меня в трусах… О Боже! Какой кошмар! Но Нечаев на то и Нечаев, даже в сексуальном припадке полностью себя не отпускает. Периодически вжимает ладони в шершавую стену у моей головы, елозит по ней, парочку раз даже лупит кулаком и, кажется, сдирает кожу.

Чувствую кровь. Чувствую срыв. Чувствую лютую дикость.

Стонем, как горбатые киты, когда я силюсь на него залезть, а он, помогая, нечаянно сильно меня ощипывает. Что-то случается с неблагонадежными цепочками, и мой топ летит вниз. Улавливаю этот момент, от неожиданности визжу и толкаюсь, но, начиная соображать, задержать ткань не пытаюсь. Даю Нечаеву увидеть мою грудь.

И это, как ни стыдно, того стоит!

В расширенных глазах Дракона расчехляются новые атомные испытания.

Жаль, насладиться долгожданным фурором мешают.

Уловив чьи-то шаги, кричу и в панике ищу ускользнувший шмат ткани.

– Хватит орать… – сипит Егор, наклоняясь за тем самым шматом и помогая прикрыться.

– Ты мне майку порвал, а я молчать должна! – бешусь, понимая, как быстро он для напрочь потерянного пришел в себя.

– Совсем уже? Ку-ку, блядь. Я ничего не рвал.

У меня, значит, организм из-за него сотни апгрейдов сделал! Постарел на тысячу лет! А он мне «ку-ку»?!

– Придурок! Конченый!

– Филатова… – цедит, нервно облизывая свои красные, будто наждачкой стертые губы.

Меня, блин, перетряхивает. Не позволяю ему подойти.

И даже радуюсь, когда рядом появляются Юния с Яном.

– Егор, – вбивает последний сурово.

Чешуйчатый дергается, с убитым видом прикрывает глаза, судорожно переводит дыхание и по итогу направляет в сторону брата виноватый взгляд.

– Я все решу, – выталкивает, сжимая кулаки.

Это устраивает всех, кроме Ю. Она бросается к нам. Я даже пугаюсь за Егора… Что она ему сделает?.. Хорошо, что старший Нечаев перехватывает мою сестру, обнимая поверх плеч.

– Стой.

– Я не нуждаюсь в защите! – выпаливает сестра в ярости.

И они с Яном начинают препираться.

Я разрываюсь, не зная, на кого смотреть, за кого переживать… Все это настолько странно!

Так Егор еще и скидывает рубашку. Выпалив мне слизистую глаз своим гребаным торсом, лезет, намереваясь одеть.

– Ты больной, что ли? Я даже не прикоснусь к тому, что было на тебе!

– Надевай, сказал!

– Она воняет!

– Надевай!

– Фу! Нет!

– Надевай!

Скандалим, пока у проклятого Дракона не сдают нервы, и он не запихивает меня в свою чертову рубашку силой.