Эпизод восемьдесят первый: Двое – одна плоть.

Однажды я прочитала, что Бог любит нас через других людей, а этих других – через нас. Прочитала, хмыкнула и забыла. Спесивой мне любовь казалась актом воли – эгоистичным выбором, завязанным на химии, гормонах и выгоде.

Что я знала о душе, обещая Нечаеву любить его на трех уровнях? Ступая за ним в храм, понимаю, что ничтожно мало.

Слова про любовь Бога через нас не были странными, не были глупыми, не были лживыми. Они были непосильными. Для той меня непосильными.

Сегодня, в страхе, я сделала первый, истинно-человечный эгоистичный шаг: пообещала, что уверую, если Егор появится на нашей свадьбе. Нечаев стал мерилом – доказательством присутствия Бога в моей жизни. И он же, будучи и тут лучше меня, по итогу меня к Нему привел.

В храме царят тишина и полумрак. Единственным светом служат сотни огоньков свечей, которые по-живому трепещут и отражаются в золотых окладах икон, на ликах святых и на лице Егора, а значит, и на моем. После непрерывного шума мира, сосредоточенного на достигаторстве, удовольствиях и вечной жажде потребления, это место ощущается обителью подлинной жизни. Той самой духовной жизни, которую мы чаще всего не знаем, находясь за порогом.

Я опираюсь на Егора, как никогда прежде. Он знает, что делать. Держит меня за руку и уверенно ведет. Просит не спешить, наблюдать и повторять за ним. Я охотно подчиняюсь. В самом центре храма на высоком аналое покоится икона Богородицы. Перед ней Егор и останавливается. Не выпуская моей руки, дважды осеняет себя крестным знамением, кланяется, прикладывается к защищенному стеклом лику губами и, отстраняясь, крестится в третий раз. Сглатываю, когда он делает шаг в сторону, уступая место мне. Физическое тело, от затылка до поясницы, разит мурашками. Пальцы, высвобожденные для ритуала, подрагивают. Но я задерживаю дыхание и воспроизвожу увиденное.

– Стой здесь. Я первым пойду. Смотри и запоминай, – шепчет, проведя чуть дальше – к большим напольным подсвечникам.

И, минуя три ступени, поднимается на солею к ожидающему священнику. Преклонив колени у аналоя с Евангелием, Нечаев склоняет голову, и батюшка накрывает ее епитрахилью. Я знаю некоторые названия, потому что накануне пыталась готовиться, однако читать о таинстве и наблюдать за процессом вживую – конечно, большая разница. Я не слышу ни слова из их тихого разговора, лишь вижу напряженную спину Егора и чувствую, как под ребрами закручивается и все туже сжимается горячий узел.

Человек многогранен. Мой Нечаев – так уж точно. Он отдельная Вселенная. Очевидно, что в нем сплетается гораздо больше, чем животная и духовная часть. Он настоящий, масштабный и временами необузданный, но в нем нет фальши. Он цельный. Способный проживать свои природные инстинкты, нести за них ответственность, валить к цели напролом и без сомнений брать ее. И он же способный на вот эту открытую к Богу, полную достоинства святость.

Я горжусь им больше, чем когда-либо. И я люблю его – искренне, безусловно.

Это та самая любовь от Бога. Она слишком большая, чтобы моститься лишь в теле. Она проходит сквозь него, сквозь душу… Через всю меня. Она как некий ток, бьющий из поднебесной, связывающий нас с Егором воедино, а после соединяющий с высшей силой.

Только вместе. Только вдвоем.

C благоговением изучаю образы, фрески и дивные росписи, но чаще все же на Нечаева смотрю. До тех пор, пока не приходит моя очередь исповедаться. Во время самого покаяния, не выдержав дозревшей тяжести, плачу. Слезы льются сами по себе, беззвучно вымывая из моей души застарелую боль, страхи и ту спесь, которую я принимала за силу. Вкупе со словами это действительно очищает. Возвращаюсь к Егору совершенно другой. Легкой. Обновленной. Способной любить так глубоко, так свободно и так самоотверженно, как требует вера.

Он берет меня за руку. Пальцы привычно сильные, но в самом прикосновении есть что-то новое… Почтительное. И во взгляде, когда смотрит мне в глаза, тоже вижу это чувство.

– Готова? – спрашивает одними губами.

И я, не колеблясь, отвечаю:

– Теперь да.

Священник, поймав нашу готовность, кивает и ведет нас ко входу в храм. Именно в притворе происходит первый чин – обручение. Батюшка держит на золотом подносе наши кольца, которые до этого освящались в алтаре. После коротких молитв он надевает кольцо Егора мне на палец, а мое – ему. Хвала Богу, в случае Нечаева оно налезет хотя бы на мизинец. Я его кольцо придерживаю, плотно смыкая пальцы. Затем нашему поручителю, мужчине из повенчанной и уже прожившей в стабильном браке пары, доверяется трижды поменять кольца местами. Под конец ритуала мы получаем каждый назад свое кольцо, но сам процесс обмена ощущается весомее, чем любые клятвы.

Только теперь мы обручены по-настоящему.

Возвращаемся в центр храма. Один из помощников священника расстилает на полу белоснежный, с алыми узорами рушник, и мы с Нечаевым уверенно встаем на него. Причем по правилам: он первый, я сразу за ним.

Атмосфера в храме меняется.

Как только откуда-то сверху спускается стройный голос церковного хора, из притвора показываются наши гости. Пока они заполняют пространство у входа, выдерживая положенное расстояние, священник занимает свое место перед нами.

Я вздрагиваю, невольно дергая Егора за руку. Он перехватывает мою кисть крепче, пульсирующим сжатием подает сигналы. Считываю их, как: «Я рядом», «Все хорошо». И перехватившее было дыхание выравнивается. Но жар так и курсирует по телу мелкими искринками.

Как иначе?

Начинается таинство.

Только ради него разжимаем сцепку. Ведь в левые руки нам с Нечаевым дают по толстой, заранее зажженной свече, а свободными правыми нужно будет креститься.

Сзади нас стоит та самая пара поручителей. Они и поднимают над нашими головами венцы. Те не касаются голов, но вот, что странно, тяжесть улавливается. Она не пригружает, конечно, физически. Скорее, ментально давит, заземляя и вынуждая быть полностью в моменте. Быть осознанным и одухотворенным.

Голос священника низкий и густой, льющийся в определенном ритме. Я не разбираю всех слов на церковнославянском, но главное, определенно, улавливаю. Мотая в ключевые мгновения кадилом и обкуривая нас характерным дымком святости, он молится о спасении наших с Егором душ, о даровании нам детей, о единомыслии и о чистой любви друг к другу.

Я ошибалась, когда говорила, что роспись – последний уровень. Там действительно была победа, да. Здесь же, в храме, в процессе таинства венчания, происходит истинное слияние. Каждое прошение батюшки поднимает нас выше и выше. А хор протяжным пением «Господи, помилуй» закрепляет уже на месте и наполняет силой, которая вибрирует в унисон всему действию, оседая внутри навек.

Фитилек свечи потрескивает, изредка на пальцы капает воск, но все это, небольшие ожоги в том числе, ощущается естественным и необходимым.

То и дело посматриваю на Егора. Он стоит ровно, сохраняя выправку и решительно-серьезное выражение лица, но всегда отвечает на запрашиваемый контакт, скашивая взгляд даже в самые неудобные моменты.

И вот кульминация.

Священник берет венец из рук поручителя Егора и, осеняя им крестным знамением голову моего мужчины, громко произносит:

– Венчается раб Божий Егор рабе Божией Агнии… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Егор склоняет голову, принимая венец, а с ним и всю ответственность.

Я вздыхаю.

Пока борюсь с очередной волной мурашек, батюшка повторяет священную формулу, обращая ее уже ко мне.

– Венчается раба Божия Агния рабу Божьему Егору… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Венец накрывает мою голову, и по телу снова бежит ток. Тот самый, из поднебесной.

Все. Мы муж и жена перед Богом. И это навсегда.

А затем я слышу суть, которую мне Нечаев как-то выдал авансом:

– …оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть.

Эта информация проникает в меня раскаленными иглами и взрывается внутри фейерверками.

Двое одна плоть.

В жизни все относительно. Учитывая развитие разума, в ней крайне много метафор и аллегорий. Но прямо сейчас я знаю, что эти слова буквальны. Наш брак – не просто союз. Это реально слияние. Необратимая духовная реакция, после которой из двух элементов получается новый третий. Невидимые нити сшивают нас с Нечаевым в неразрывное целое.

Больше никогда, даже оставшись в одиночку, я не буду одна.

Одно – это мы.

Он – часть меня. Я – часть его.

Смотрим друг на друга, принимая расщепление последней грани, пока глаза не мокнут от слез. Иначе остроту этого момента не пережить, ведь это значимее, чем первое рождение на свет.

Священник подносит чашу с вином, давая каждому совершить поочередно три глотка. Осушая сосуд до дна, мы клянемся точно так же делить все, что нас ждет впереди: и радости, и скорби, все испытания.

После помощник забирает свечи, а потом батюшка наконец-то соединяет наши правые руки и накрывает их епитрахилью.

– Что Бог сочетал, того да не разлучит человек, – произносит, глядя на наши сцепленные пальцы.

Рука мужа сжимает мою, я – его. Ведомые батюшкой, мы делаем по храму три круга. Хор в это время исполняет заключительную часть обряда. Я не помню названия, хоть и читала, но точно знаю: это пение – символ вечности, в которую мы только что вступили.

Снова смотрю на Егора и понимаю, что готова идти за ним куда угодно. Хоть на край света. Хоть в другое измерение.

Поцелуй в конце шествия, когда священник снимает в нас венцы и произносит последние слова, ничуть не похож на тот триумфальный после росписи. Он крепкий и надежный, как печать. А еще чистый, благословенный и полный трепетной любви.

Мы ведь одна плоть. На веки вечные.