Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы.

Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида, гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого, к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до конца света остались считанные минуты.

Несется со мной на руках.

Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от самолета.

Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный отсчет.

Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам мир кто-то взял и замедлил.

Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий.

Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм, врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! – выходит на экстремальную рабочую мощность.

Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю.

Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей.

Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный, удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся. Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое.

Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию.

Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух, энергию, разум и душу.

На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью, кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи, пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь. Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями.

Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска.

Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей.

Взрыв неизбежен.

Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти, стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов, воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый.

Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с крутых плеч.

Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье – платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв.

– Ты что?!.. – ору на хрипе.

Этот крик – просто вспышка. Резко детонирует в пространстве и почти сразу же гаснет, стоит нам лишь скрестить взгляды.

Гипнотический зрительный контакт создает сакральное энергетическое поле, в котором нет места мыслям, правилам, условностям и иллюзорным ценностям. Есть только чувства и неистовая потребность в ощущениях.

«Да похер же…» – постановляем относительно платья за время паузы.

И снова друг на друга набрасываемся. С еще более яростным голодом. Он просто становится жарче, ненасытнее, опаснее. Безжалостно дорываем платье, полностью избавляя меня от него. В корсете и трусах остаюсь, когда по ковролину глухо скачут запонки Егора. Растерзанная нами рубашка, наконец, покидает его раскаленное, бурно вздымающееся тело.

Он жадно мнет ручищами мои ягодицы и жмет меня к себе, через белье насаживая на свой огромный сук. Ни на миг не разрывая поцелуя, освобождает из чашек грудь, ласкает ее и трет ребром ладони между ног – все это хаотично, в процессе неразрывной сцепки. Напирая, Нечаев непрерывно проталкивает нас вглубь номера. На ходу ломая траекторию, с диким нетерпением дергает пряжку ремня, сами брюки и боксеры… Одежда застревает где-то в районе его колен, мешая двигаться, но мы одержимо тащимся к цели, пока задняя поверхность моих ног не врезается в основание кровати.

Тяжело падаем на матрас. Я на спину, он – в последний момент подставив руки для упора, сверху.

Лишь после этого Нечаев, изловчившись, зло стягивает с себя остатки вещей. Следом, общим рывком, мы освобождаем от трусов меня. Метры фаты просто сминаем в ком и швыряем к изголовью. Корсет, безрезультатно с ним повозившись, тоже оставляем.

У нас совсем мало времени. Совсем мало времени.

Мать вашу. Его просто нет.

На Егоре остаются черные носки. Плевать.

Совсем мало времени, но мне хватает двух секунд, чтобы выцепить наготу Нечаева визуально и в полной мере возликовать: сегодня я стала обладательницей совершеннейшего из рода мужчин! Хватая сильнейшего за член, сладко мандражирую от объема, веса, мощности и оттого, как люто эта машина на меня реагирует. Адское напряжение пробивается, перекатывая и раздувая мускулы безупречного мужского тела. Проступает на лице, жестко заостряя черты. С горячим выдохом вырывается через ноздри. Мерцает хищным блеском в глазах. И вытекает родниковой каплей из до предела налитой головки.

Торопливая стимуляция вызывает у Нечаева низкие животные хрипы и еще чуток пахучих осадков. Не выдержав давления, он резко отцепляет мою руку и вместе со второй пришпиливает к матрасу по сторонам от моей головы. Грубо раздвигает коленом мне ноги. Я не возражаю, конечно. Не до церемоний. Сама подтягиваю их вверх, раскрываясь, словно перевернутая на спину лягушка. Почти как на том фото, которым дразнила, когда наша война приобрела сексуальный характер.

– Так ты хотел?..

Ловлю взорванный, отчаянно-сумасшедший взгляд Егорыныча, который курсирует по телу и вспарывает жаром конкретно там – на раскрытой сердцевине. Знаю, что у меня по самым строгим меркам идеальная анатомия, но конкретно сейчас чувствую себя перезрелым плодом: распухшим, сочащимся, слегка вывернутым.

– Блядь, – слышу исходящий из груди Егора утробный рык.

Это и является ответом. Первобытная часть Нечаева не умеет разговаривать. Зато он умеет любить физически – каждое прикосновение, каким бы алчным оно ни было, несет в себе чистый заряд удовольствия. Тот самый тротиловый. Грозные лапы Егорыныча запускают по моему телу пронизывающую до костей судорогу. Смертность от этой бомбардировки на порядок выше, чем у всего, что было между нами прежде, но, блядь, она та-а-ак возбуждает.

За миг до того, как мой рот сминается властным поцелуем, чувствую, что рухнувшая на меня плита обладает сверхчеловеческим сердцебиением. Поймав Нечаева в захват, словно мы на татами – руками и ногами, от избытка ощущений несколько раз всхлипываю, а затем, на тех же излишках, протяжно мычу. Мое собственное сердце, конечно же, бьется с не меньшей дурью, и непосредственная близость делает свое дело… Поймав общий ритм, наши главные органы, смещаясь еще ближе к центру грудных клеток, примагничиваются, чтобы создать феноменальный планетарный резонанс.

Гул такой, черт возьми, мощный, что способен расколоть земную кору. Что уж говорить о нас? Он вибрирует в наших телах на той самой фундаментальной частоте, которая сдвигает тектонические плиты и рождает новые материки. Естественно, нас трясет. С единой силой.

Нас намертво вжимает друг в друга.

Рот Егора, бесперебойно обрушивающийся на мой, душит, клеймит, выжигает, заставляет его принимать, даже если бы я вдруг не хотела. Этот напор мной бесконечно любим, чертовски мной одобряем. Он воспламеняет все тело, делая меня напрочь дурной. Мы сплетаемся языками и тремся ими с такой интенсивностью, что создается статика. Она и стреляет в и без того поплывший мозг искрами.

Наши рты разлепляются и в ту же секунду ощущаются неполноценными, неспособными друг без друга существовать. Я, блядь, задыхаюсь и с нарастающим шумом хапаю губами воздух. Егор же еще чуть отстраняется. Смотрит, утаскивая в свою темноту. Эта темнота по факту – головокружительный калейдоскоп похоти. Без всякой йоги раскрывает чакры.

Мы, не сговариваясь, на одних инстинктах перестраиваем наши тела – я выгибаюсь в пояснице и поднимаю вверх таз, а Нечаев, привставая на колени, ладонями по моим бедрам фиксирует угол.

Точно то, что он хотел… Максимальный доступ. Идеальная мишень.

О Боже, Боже, Боже… Бо-о-оже! Я хочу член своего Егорыныча. Адски хочу.

Стенки влагалища настолько отекли от приливших жидкостей, что я отчетливо чувствую тесноту, словно там уже что-то есть… Словно я уже наполнена. Ох, черт, это ощущение очень плотное, горячее и ноющее.

Что же будет, когда во мне реально окажется член?

Страха нет. Ничуть. Только зверское любопытство и бешеная жажда.

Так что, когда Егор, повозив по щелке дробно пульсирующей головкой, направляет член ко входу, ликую как никогда. Готовясь его принять, каждый миллиметр моего тела приходит в состояние тотальной мобилизации. Психика, сопутствуя, врубает разгоняющийся саундтрек, который, между прочим, силами моего же организма создается. Все функции, даже скрытые, становятся одуряюще громкими. Они, черт возьми, обостряются до звона.

У нас совсем нет времени!!!

Глаза в глаза. Соединение всех сфер.

Предельное, быстро становящееся невыносимым давление. Рывок. И долгожданная боль.

Нечаев безжалостно, одним единым движением, слегка присаживаясь и напрочь игнорируя сопротивление девственной плоти, за раз вбивает в меня весь свой потенциал. Я крайне четко чувствую прорыв, конечный удар и высвобождение какой-то безумной, вероятно, блядь, реально ядерной энергии.

Да ну, на хрен!..

Горячая волна боли вышибает из легких воздух и неестественно затискивает ребра. Против таких варварских лишений выступают не только легкие, но и сердце. Оно в моем теле самое безбашенное и решает вопрос исключительно как гопник – с силой валит в капкан. Задрожав всем своим телом, тяжело опускаюсь на задницу. Соскочить с члена это, конечно, не помогает. Егор падает за мной, создавая впечатление, что все: мы реально, вовсе не метафорически, связаны в одну фигуру. Я, мать вашу, как шашлык – крепко сижу на шампуре. Внутри все мучительно теснится, чтобы дать ему место. Кажется, если прямо сейчас потянуть назад, вырвет с мясом.

Егора от этой кощунственной тесноты тоже по полной ведет… Вижу это по неестественной красноте его лица, которая постепенно сходит пятнами жара на часто и резко вздымающуюся грудь. По жутко раздутым по всему телу венам, которые, кажется, готовы взорваться. По тому, как судорожно и при этом дико сипло он хватает кислород. Его рот в принципе закрывается, лишь когда он накрывает зубами верхней челюсти нижнюю. Под губой после таких действий остаются не просто борозды, а проколы.

Что-то не так?

Боже мой, надеюсь, все так!

Потому что сейчас нельзя тормозить. Мы слишком долго этого ждали, слишком много друг другу наобещали. И что же? Признаться, что не готов/не готова к работе под нагрузками??? Да ни за что! В эксплуатацию принято! Все! Допуски все на месте!

Вот я Нечаева, когда он предпринимает попытки сдвинуться, и не отпускаю. В этот раз беру в захват не только руками-ногами, но и вскрытым им влагалищем. Поскуливая от болезненно-жгучей сладости соединения, начинаю сама на нем раскачиваться. Намереваюсь разносить свой сосуд Пандоры, как туфли, не думая о потенциальных кровавых мозолях. На физическом уровне чувствую, что мое тело уже реагирует на травму, направляя туда стремительный поток эритроцитов, макрофагов и лимфоцитов, призванных спасать, латать и заживлять.

– Блядь, Ага… Я же кончу сейчас… – рыкает мой Нечаев.

Вижу его потемневшие до сплошной черноты глаза, и из легких окончательно вытесняет дух.

Со скрипом, но трахаю его… Наши тела ходят, как части задубевшего механизма, который забыли смазать. Хоть мы и мокрые, Боже мой, буквально везде, создается впечатление, что эти жидкости ни фига не скользкие. Каждое движение создает удушающее трение.

– Кончай… Я хочу это почувствовать! Я такая наполненная тобой, Нечаев! О, Боже мой, наконец, ты внутри меня! Боже мой! Это божественно прекрасно! – шепчу подрагивающим голосом, с такой силой зажимая Егорыныча бедрами, что аж выдавливаю из него грубый, охренительно-будоражащий стон. – Я люблю твое тело, твой член, твою душу… Всего тебя, Нечаев! – продолжаю, оглаживая его каменные плечи и пробегаясь пальчиками от натянутой жилистой шеи до взмокшего затылка. – Но особенно сильно я люблю вот это новое качество… Когда ты женатик. Когда ты мой. Это та-а-ак возбуждает. Хочу, чтобы ты трахал меня, Егорыныч. Использовал. Ярил. Ломал. Брал. Клеймил. Покорял. Только ты, Нечаев. Только ты! Мой единственный. Мой муж, – говорю отрывисто и жарко, будто в бреду.

Между ног становится настолько горячо, что пылает даже анус. Двигаясь, временно сбиваю зуд, но общий градус напряжения непрерывно растет до состояния грандиозного воспаления.

– О, Боже мой… – стону, дергаясь в легких сексуальных конвульсиях.

На ногах не то что пальчики поджимаются. В судорогах обе голени. Под коленками со страшной силой колет. Ощущение, что меня вот-вот разорвет.

Егор снова рычит и, впиваясь в мои бедра, стопорит возню. Потом резко приподнимает мой таз вверх, отрывая от постели прямо насаженной на его член. Свободной рукой сгребает и выдергивает из-под нас покрывало, на котором расплылось огромное пятно моей девственной крови. Отшвыривает его прочь и, бросив меня обратно на простыни, раскладывает по своему усмотрению и пригвождает.

– Все. Держись, – выдает в самые губы и, выпуская весь свой ядерный потенциал, делает первый сокрушительный толчок.

[1] Здесь: шаттл – космический челнок.