Эпизод восемьдесят пятый: Триумф.

В чем смысл жизни? Быть полноценной частью чего-то большего. Семья, хоккей, команда, общество – я везде вписывался. Без вопросов впрягался за своих, страховал, тащил. И мне реально нравилось. Я же, блядь, ровный. Полезный. Быть винтом, пускай местами и ведущим, в огромном механизме – самое то.

Но правда в том, что пять лет поверх всех этих высоких материй крепко держалась одна мелкая тупо шкурная цель.

А Г Н И Я Ф И Л А Т О В А.

Я бежал и бежал. Без остановок, как завещал отец. Где-то путался, где-то выдавал ложные виражи, где-то сходил с курса… Но раз за разом возвращался.

И вот я ее взял.

В пизду тормоза. И я весь – туда же. Грубо врезаюсь и разбиваюсь.

Истошный рев гудка, и не менее резкое – ту-ду-ду-ду-дум… В башке воют сирены. Те самые оглушительные сирены, которые врубают на стадионе, когда шайба залетает в ворота.

ГО-О-О-О-О-О-ОЛ, МАТЬ ВАШУ!

Пока Агнию кроет боль, меня, блядь, кроет адреналиновый криз. Первое ощущение, что через тело пропустили промышленный ток. На мощном ударе, сотрясая всю массу, он сливается вибрирующей силой в член, а на обратке долбит в грудь. В легких, ясен хер, мгновенно кончается воздух. Пытаюсь натаскать свежего, но вставший в глотке жесткий ком этой возможности лишает напрочь. Еще и сердце, сука, надрываясь, так наваливает, что кровь в натянутых венах разгоняется до какого-то исключительно смертельного давления. Ребра, к чертям, выламывает. Виски забивает. На глаза падает плотная пелена. И на тело тут же, прямо поверх внутреннего горения, накатывает ледяная волна. Заметнее всего крупная позорная дрожь фигачит по упертым в матрас коленям и по пальцам, которыми держу Немезиду. Рожу и спину при этом заливает липким кипятком.

Ебейший аттракцион. Как ни готовься, неожиданный.

Я, может, и неосознанно, но шел к этой победе пять лет. Пять, сука, лет. Понятное дело, все эти годы что-то копилось – какая-то чумовая энергия. Я прессовал ее внутри, как нестабильный уран. Временами доходило до взрыва, но, верняк, не в главном хранилище, ибо то, что происходит сейчас… Вашу ж мать! Достигнув потолка, эта чумовая энергия высвобождается через такой лютый выброс, что разносит, на хрен, все. Это не банальный х5. Это мой персональный ядерный максимум – х2500000. Пик. Ничего мощнее в моей судьбе уже не будет. Это клеймо на всю оставшуюся жизнь.

Глаза моей Немезиды как стекло. Лицо искажено. Через натянутое тело носятся судороги. Одну из них она не выдерживает, и выстроенная конструкция – то есть, мы с ней – с глухим треском валится.

С-с-сука-а…

Рухнув на Агу, я изо всех сил пытаюсь поймать дыхание, но член, зажатый в сердцевине ее тела, сам по себе, без моего на то влияния, снова в агрессивной долбежке заходится. Не тормознуть. Он, тварь, как гидравлический поршень с неебической отдачей. По законам термодинамики на волне сопротивления этот тяжелый привод вжимается в плоть, будто в бетон.

Да-а-а…

Зажимуха у Немезиды, конечно, знатная. До того, как она сама вдруг начинает подмахивать, кажется, что я, не рассчитав пропорций, реально застрял. Ага же… Ее ведет, без конца дергает в тех самых судорогах, однако она не осторожничает. С минимальной амплитудой, но елозит по моему ебаному члену, который к этому моменту раздулся, как перегретый и, определенно, готовый высадиться на Луну реактор.

Я рыками что-то выдавливаю. Несу, сука, какую-то суть. Агния в ответ еще больше наваливает: сжимая своими крепкими интимными, говорит о любви. О любви, блядь, которая у нее такая же атомная.

Е-е-еб-твою-ж… Нах…

Вроде и не на сухую, но это отважное трение доводит, на хрен, до искр. Со всех щелей летят, не только из глаз. Нас же после каждого сдвига клинит так, что лупит молниями в то самое триединство – разум, душу и тело. По живому. Пробивая все это и сшивая в общее ядро. Ядро, критическая масса которого поэтапно растет.

Бля-а-адь…

Вжимаемся друг в друга. Тупо втираемся. Пока не начинает плавить самые глубинные составы.

Выдавив еще один спрессованный рык, впиваюсь в бедра Аги, чтобы стопорнуть. После серии шумных выдохов, не снимая ее с члена, на мандраже резко приподнимаю над кроватью и выдергиваю залитое кровью покрывало.

Консуммация – чек[1]. Моя Немезида. Моя. Самоощущения зверские. Доносили же эту ее девственность вместе. А вот срывал я. Лично.

Мать вашу…

Бросаю законную обратно на кровать и настраиваю, блядь, как инструмент, который перво-наперво необходимо поудобнее прихватить. Положение тела, рук, ног, угол вхождения – все фиксирую. Народная мудрость гласит: не зная броду, не суйся в воду. Я масштабов реально так и не понял, хотя УЖЕ там. Неспособен объективно оценивать риски. Но, сука, чувствуя Немезиду на сокровенном, дыша ее сакральными запахами и видя внешние формы, готов рисковать, полагаясь исключительно на удачу и прошлый опыт.

Просовывая ей под задницу лапы, выдавливаю последнее сиплое предупреждение:

– Все. Держишь.

Ей? Или все же себе? Точного ответа нет.

Выпуская весь свой гребаный ядерный потенциал, принимаюсь с лету полным ходом трахать. Как резьбу с болта не срывает – черт знает. Внутри Аги – преисподняя. Раскаленная до предела узкая преисподняя. И я иду напролом, не сбавляя скорости. Удары – мощные, тяжелые, на скорости. Агния, принимая их, то в одну, то в другую сторону пытается выгнуться. Захлебываясь криком, душит меня в объятиях, полосует ногтями спину и совершенно неадекватным голосом частит в шею:

– Давай, Егорыныч! Блядь, давай! Сука, еще! Е-е-еще!

Ей больно, уверен. По глазам, голосу, натянутым мышцам читаю. Все эти знаки оглушительнее самого дурного ора на трибунах. Но остановиться мы уже не можем. Она же сама и подстегивает, разгоняя мой реактор до апокалиптических величин.

– Нечаев… Егорыныч… Любимый-лучший-родной… Держи темп! Держи темп! На высоких! На самых высоких, Егорыныч!

Меня так, конечно, ни один тренер не насиловал. Я в глубоком ахуе. Но даже не думаю сдаваться. Вколачиваюсь, как надо, игнорируя ощутимый износ наших с Агнией организмов. Похрен. Заставляю ее тело адаптироваться под мои габариты, выжигаю на девственной территории свой ебаный след и, обучая механике на предельных оборотах, незаметно всем своим существом вплавляюсь в нее.

Пять лет ожидания, хули. Нас обоих несет так, что, сука, сама земля трясется и, возможно, уже сходит с привычной для всех орбиты.

– Держи темп! Держи темп! – заряжает бесперебойно, не давая лишний раз выдохнуть.

Я, блядь, вполне вероятно, в полном объеме смыслов и не дышу вовсе. Только ею.

Перехватываю Агу повыше и вбиваюсь еще глубже, нащупывая внутри нее какую-то особую чертовски ласкающую магму.

– Е-е-го-ры-ныч, – вытягивает на стоне, ломаясь в странном подобии удовольствия.

Я не выдерживаю. Зажимаю ей лапой рот. Она кусается, но меня эта боль разве что по касательной шьет. Отрезвляет кратковременно. Убирая пятерню, накрываю ее крики ртом. Жестко, с треском зубов, растираем плоть до жгучего покалывания и, множа общие судороги, сцепляемся языками. Стоны, которые тоже сталкиваются двусторонне, тонут в животном вакууме.

И все, блядь. Финиш.

Нас уже не просто несет. Нас разрывает на куски.

Я до последнего держу выбранный Агой темп. Держу, пока внутри нее не становится невыносимо, буквально до одури горячо. Пока ее мышцы вокруг моего члена не спазмируют мертвой хваткой. Пока они не начинают пульсировать, выжимая из меня всю, сука, мощь. Назад больше не сдвинуться, только вперед… Влетаю до упора, пригвождаю всем своим весом и замираю. В глазах темнеет до полной слепоты. Тот самый промышленный ток, непрерывно вибрировавший в члене, превращается в направленный кумулятивный взрыв. А дальше уже в расход идет весь ядерный потенциал, который я прессовал ебаных пять лет. Срывается по каналу и хлещет в Немезиду густой бурлящей лавой. В самую глубину.

– А-а-ах, бля-я-ядь… – выпускаю вкупе с рычащим звериным стоном.

Она тоже орет, принимая мой выброс. И продолжает прямое воздействие – ритмичное сокращение ее гладкой мускулатуры без остановок посылает по моему члену болезненные вспышки кайфа. Меня, сука, трясет просто бешено и выжимает до последней капли. Полное выгорание реакторов. Разгромная победа.

Наш, мать вашу, заслуженный триумф.

Размазывая губами влагу, едва проясняется сознание, пытаюсь понять, в какой момент моя рожа оказалась у шеи Аги. Помню, как целовал, а если быть точным, жрал ее рот. Но, хоть убей, не помню, когда съехал мордой ниже. Верняк, рухнул, уже будучи в конкретном невменозе.

Сколько прошло?

Дыхание до сих пор у обоих рваное и сиплое, словно после марафона. Сердцебиение тоже не спешит приходить в норму – все так же ощутимо валит по ребрам. Одно тешит: Агино лидирует.

С трудом отлепляясь от нее, приподнимаюсь. Член в разы мягче, но извлечь, не содрогаясь, нереально. Мало того, что есть ощущение напрочь снятой кожи, так еще кажется, будто эта тварь, вступив в какое-то инопланетное сообщество, обзавелась аномальной нейронной, почти, блядь, программной чувствительностью. Раза четыре ломает, пока полностью вынимаю.

Опускаю взгляд, а там, сука… незабываемое зрелище.

Весь мой пах, член и даже бедра – все в разводах девственной крови. Инспектирую дальше – там, где только что произошел решающий бой. Можно ли это место теперь называть историческим? Стопудово можно. Безупречный от природы запретный плод Немезиды в тех же мазках. Кроме того, блестит от смазки и выглядит серьезно раскуроченным: дико распухшим, неестественно багровым и… вскрытым.

Сглотнув, вскидываю башку, чтобы встретиться с шальными глазами жены. Эмоций так много, что я умудряюсь и ухмыльнуться, и вспыхнуть.

– Все нормально? Как себя чувствуешь?

Она точно так же хихикает и краснеет от удовольствия. Свободнее этот тихий смех подхватываю и, отмечая, как изнутри распирает на эйфории, наваливаюсь обратно, чтобы поцеловать. Ага тут же обнимает и, меняя тактику дыхания на более вязкую, сладко отвечает. После слияния, на остатках чувственного удовольствия, этот контакт ощущается особенно любовным. Головокружительным и пьянящим. До звона в ушах. Да блядь… В каждой, мать вашу, клетке. Нас аж знобит на отходняках, когда отпускают все спазмы.

Пальцы все еще дрожат, но общими усилиями, не переставая ловить в процессе счастливое ха-ха, нам удается, не вызывая бригаду экстренной помощи, избавить Агу от фаты и корсета, а меня, блядь, от носков.

– Оргазм от члена совсем другой, – вещает жена уже в ванной, пока я настраиваю воду. Из-под потолка пока еще чересчур горячим хлещет, и воздух постепенно тяжелеет от влажного пара. – Нет, я в курсе, что изнутри задействован тот же клитор, что он объемный, охватывает все влагалище… Но взрыв от стимуляции внешней пуговки – это же… Это просто скромная демоверсия настоящего оргазма! Если сравнивать, то по факту это как брызги от садовой лейки и волна от цунами.

Во всю глотку ржу с этих ее забористых приколов. Температура воды выравнивается, становясь приемлемой, и я зову:

– Иди сюда.

Агния шагает ближе, но через порог не переступает. Остается в проеме кабины. Роскошные формы, которые так щедро усеяны алыми и багровыми отпечатками моих пальцев, орошают мелкие капли воды.

– А для тебя как, Нечаев? Есть разница: мою целину вспахивать или рукой ярить?

Меня кидает в жар, и вовсе не от стыда.

– Ясен хер. Экзистенциальная, – припечатываю и снова смеюсь. В очередной раз оглядывая с головы до ног и между ног, где уже тянутся потеки. – Ты этот убойный коктейль смывать собираешься?

– Подожди… Я анализирую.

– Сюда иди, аналитик, – перехватывая контроль, ловлю за руку и затаскиваю под шумящие струи. – Душевую лейку будем проверять, – бомблю, глядя на нее сквозь поток и лениво отплевываясь от воды.

– Ее я уже проверяла. До тебя, – информирует своим самым порочным тоном.

Я сглатываю и хриплю:

– Хуя се шустрая.

Она кивает.

– Я стала женщиной, Егорыныч, – преподносит на возвышенном. В голосе прям звенит триумф. – Вдумайся только… Твоей. До конца, – акцентирует тверже. – Полноценный половой акт вообще невозможно представить, хоть я и фантазировала миллиард раз. К нахождению внутри себя чужеродного объекта сложно привыкнуть, даже когда проходит боль. Это были крайне необычные ощущения. В чем-то пугающие. Особенно, когда ты двигался. Я прислушивалась к себе, к каждому отклику тела, ко всем проявлениям. Но ярче любого из ощущений было четкое и безумно будоражащее осознание: ты владеешь мной. Это и накладывалось на физику.

Я ничего не отвечаю. Просто наклоняюсь и засасываю эту свою женщину. Руки жадно скользят по ее мокрой коже, тело прижимается. Люблю в моменте пиздец как сильно. Кажется, отдал все. А нет, внутри дохренища нового созрело. Разрывает на холостых не меньше, чем когда летели.

Бьющая по спине вода не расслабляет, а как будто подгоняет. Прерывая поцелуй, давлю на ладонь мыло и начинаю грубовато обмывать Агнию. Она помалкивает, вроде как даже наслаждается процессом, пока мои пальцы не добираются до утратившей сегодня целостность плюхи… Охнув, вцепляется мне в шею, прижимается и виснет. Я пытаюсь действовать аккуратно и максимально отстраненно, но она все равно шипит и шипит. Сложно не реагировать. Тем более что есть еще охуеннейшие сиськи, соски которых трутся о мою грудь, подавая короткими, но уверенными импульсами ток. Настолько уверенными, что за ребрами то и дело доходит до замыкания.

– Так сильно больно? – спрашиваю, чувствуя, как тревога за нее берет в захват часть гребаного нутра.

– Вообще нет. Просто мыло жжет, – выдыхает она мне в подбородок. И тут же находит рукой мой член, который, к слову, еще во время предыдущего тягучего поцелуя тяжелым стал. – Ты снова возбужден… Хочешь?..

– Спрашиваешь… Готов шпилить тебя на каждом повороте. Без передышек.

Она хихикает и льет густым томным в ухо:

– Я тоже хочу. Пойдем скорее. Мы уже достаточно чистые.

Сцепляемся ртами, языками сплетаемся… Раскручивая одну на двоих стихию, что-то, блядь, с грохотом сбиваем. Я хрен знает как, но соображаю перекрыть воду. Сразу после этого разум уходит на покой. Подхватываю Агу под ягодицы, заставляя обнять меня ногами за пояс. Мокрые, со старта загнанно дышащие и первобытно стонущие друг другу в рот, едва дожидаемся мгновения, когда мне удается втиснуться в ее полыхающую, по-прежнему адски тесную и невообразимо-шелковую глубину. Первые секунды такие лютые, что я чуть не валюсь с ног. Это, мать вашу, если не парный суицид, то взаимное убийство, однозначно. Нас таскает, лупит разрядами и с такой силой сжимает в одно, что ноют под давлением даже кости. Ловлю равновесие, удерживая нас двоих на каком-то сраном автопилоте, вбиваясь в скользкую плитку сначала плечом а после прочесывая по ней лбом и застывая.

Сука-а.

Даже в статике гребет и размазывает так, что сознание тухнет, куда еще двигаться в ней?

Ага дергается, хоть и ограничена со спины стенкой, перебирает мне по ребрам ногами, на тонусе подпрыгивает и блядски плавно опадает… Со стуком закидывая голову, выдает стон, который больше походит на волчий вой. Мать же вашу, своими повадками вытесняет из меня последние капли человеческого.

– Шатай, Нечаев, – приказывает. И тут же возмущается: – Че ты застыл?

– Чтобы не спустить с полутыка, – рычу ей в шею, зло кусаю.

– Хочу твою лавину! Это клево! Шатай! Спустишь – повторим.

– Держись, – шепчу, присаживая ее удобнее и на вертолетах выруливая из кабины.

Хотите верьте, хотите нет, но с зажатым в теле девушки членом центр тяжести тупо по физике смещается. Моей ответственности за то, что маховик разгоняется, нет. Тут любой неподготовленный поймал бы шатун, свистящую дыхалку и мутное марево перед глазами. Требуется опыт, чтобы привыкнуть.

Что из этой душной реальности вырывает? Влажные шлепки ног и расползающаяся вокруг них странная тишина.

Вот только падаем на кровать, и все возвращается. Чувствую ядерную тесноту Немезиды, пропахшие первым сексом простыни, и накатывает.

– Можно теперь я? – вызывается резко.

– Че?

– Сверху, – долбит прям по мозгам. – Мы когда обсуждали, я говорила, что наездницей хочу попробовать. Раз ты еще не кончил, пусти.

Я стону, спуская на матрас слюни и вгрызаясь в него зубами, но пускаю. Смена позиций получается сумбурной и вместе с тем на редкость ловкой. Сцепка сохраняется, ни разу не разъединяемся.

– Ох-хренеть, ох-хренеть… – шелестит Ага, покачиваясь на мне, как тореадор на разъяренном быке, хотя я не двигаюсь. Просто ее само собой плющит. – Ох-хренеть…

И тем не менее она ловит баланс, сковывает меня бедрами и врубает ту самую пятую космическую. Первый же толчок вышибает у нас двоих синхронный, сука, хрип. Нервы партиями уже детонируют, начиная с каких-то дальних складов. Но она не притормаживает. Даже когда жестко сжимаю ее вертлявый зад, не позволяет замедлить. Упирается ладонями мне в грудь и, прогибаясь в позвоночнике, на скорости кидает тазом.

Без пощады к нам обоим, блядь.

Я закрываю глаза, открываю, закрываю, открываю… С-сука… Запрещаю себе смотреть на то, как скачут в такт прыжкам пиздатые сиськи Агнии-больше-ни-хрена-не-Филатовой, как искажается от нарастающего экстаза ее идеальное лицо, как ее совершенная девичья плоть выпускает и поглощает мой член, как судорожно подрагивают при этом бедра, как заливается лихорадочным и липким румянцем все, мать вашу, тело, и как липнут к нему черные пряди волос… Но не смотреть нереально сложно.

Она прекрасна. В своей стихии. Двигается с бешеной амплитудой, словно всю свою жизнь только к этому и готовилась. Запрокидывая голову назад, периодически натирает пальчиками соски. И насаживается, насаживается, насаживается… Ебаться со мной ей очень идет.

– Егорыныч… О боже мой, Егор-р-ры-ы-ы-ыныч-с-с-с… – выдает, кусая распухшие на пол-лица губы и без конца, вообще без умысла, потому что ни черта не изящно их исследуя своим длинным и острым розовым языком.

Я слегка сгибаю ноги, подбираю пятки ближе к центру и вдавливаю их для устойчивости в матрас. Ползу лапами выше и, скрепляя в кольцо мокрую от пота талию, помогаю Аге удерживать убийственный темп. Выбрасываю таз навстречу, заставляя стонать уже без остановок и, в конце концов, срываясь на прерывистый плач. Все ее мышцы – и внутренние, и внешнее – начинают пульсировать, зажимая меня в мучительный капкан. Давят волнами, предвещая скорую разрядку, но я, честно признаться, сомневаюсь, что лично до нее доживу.

– Нечаев… С-с-сука… Я сейчас… О боже… Да!!! Да-а-а-а-а-а-а-а-а… – уходит на хриплый крик.

– Кончай, блядь… – рычу в собственной агонии.

Не знаю, слышит ли она, но ускоряется, разгоняясь до немыслимых пределов. Практически подпрыгивая на мне, вбирает мой член на все свое нутро. Глаза закатываются, пальцы, до этого ровно лежащие на моей груди, скручиваются и, повисев в воздухе, резко вспаривают мне кожу ногтями.

Зажимуха Немезиды превращается в глухой спазматический захват, не дающий ей самой больше двигаться. Дернувшись на мне, словно под высоковольтным потоком, она сокрушительно, мать бы с ней, с диким, похожим на кошачий, визгом, ломаясь всем телом, кончает.

Этот сумасшедший оргазм срывает мою чеку. Мощно подаю вверх тазом и с глухим ревом разряжаюсь, до краев заполняя разворошенное осиное гнездо.

Обессиленная, напрочь мокрая и дышащая надсадными рывками Агния плашмя валится мне на грудь и, утыкаясь носом в шею, блаженно булькает о своей любви. Я, не меньшее ее измочаленный этой самой любовью, отвечаю почти на том же диалекте.

Какое-то время лежим склеенные. Молча ждем, когда пикировавшие в бездну сердца вырулят и уберут из ушей долбанутый стук пульса.

Только риск двойного инфаркта минует, затеваем третий раунд. Беру Немезиду раком, вытрясая последние силы, пока нас обоих не накрывает финальное цунами.

А опосля…

Мне, сорвавшему самый крутой куш восемнадцатилетнему пацаняре, не столь важно внимание стадионов, как жизненно необходимо утвердить свое исключительное право на Агнию Филатову, которая когда-то казалась недостижимым космосом.

Натягиваю на низ тела брюки и кидаю на плечи свой главный, сука, трофей – окровавленное покрывало. И с ухмылкой победителя возвращаюсь в разомлевший банкетный зал.

Отец меня, конечно, уничтожает взглядом. Мама бледнеет и прикрывает ладонью глаза. Филатовы от шока сползают под стол.

Но мне-то что?

Я войну выиграл. Я победил. Куражусь, захлебываясь своим, сука, безграничным счастьем.

В чем смысл жизни, а?

Мое «нечто большее» – теперь Агния. Так что весь мой смысл отныне во владении ею. В нерушимой преданности ей же. В нашей абсолютной вечности вместе. Пускай этот гребаный мир хоть синим пламенем горит, хоть, на хрен, взрывается. Свою главную высоту я взял. И она теперь – мой железобетонный фундамент, вокруг которого я непременно выстрою неприступные стены.

[1] Чек – молодежное сленговое выражение: сделано, выполнено.