Глава 17

В комнате девочки тоже царил полумрак. Горела только настольная лампа на рабочем столе. Катя неподвижно лежала в кровати. Что-то такое напряжённо-тревожное было в её позе.

– Что у тебя случилось? – присела я в её ногах. Плечи девчонки ещё больше напряглись.

– Уходите, – прогундосила она и спрятала лицо в подушке. – Я помню, что вы для меня сделали и папе не наябедничали, но вы мне не мать.

Я вздохнула.

– Конечно, не мать. И даже не претендую на её место. Просто… твой папа волнуется, переживает, а ты ничего ему не рассказываешь. Это может кого угодно свести с ума, а уж родителя и подавно. Больше всего на свете мы боимся что-то упустить, не понять или не рассмотреть, что тревожит наших детей. Это очень страшно, когда вы ещё малыши и не умеете разговаривать. Но ещё страшнее, когда умеете, но не делитесь своими проблемами.

Катя лежала молча, но по её участившемуся дыханию, я понимала: слышала и думает.

– Я не могу этим поделиться с папой, – запинаясь, пробормотала она.

И тогда меня прострелило догадкой. Ну, конечно же. Ребёнок заперся в своей комнате, наотрез отказывается отцу рассказывать, что с ней. Лежит в позе эмбриона почти.

Неосознанно я дотронулась рукой до её лба. Влажный. Испарина.

– У тебя что-то болит?

Катя судорожно вздохнула и снова расплакалась.

– Живот и кровь идёт? Ты испугалась, да?

Девчонка рассерженно фыркнула.

– Вот только не надо торжественно рассказывать мне, что я стала девушкой! Я не маленькая и грамотная. Прочитала в интернете, что и как.

Испуганная, но храбрая девочка. Я посмотрела на неё с нежностью.

Нет, конечно же, она мне не дочь, но всё внутри перевернулось, когда я представила, что она испытала, когда с ней случилось это. А она, судя по всему, бесед с матерью на эту тему не имела. Пришлось самой как-то выкручиваться.

А то, что плачет… так это гормоны. Ещё бы.

– Я теперь знаю, что ничего страшного нет, – голосок тоненький-тоненький, – но поначалу я струхнула, ага. Подумала: вот так умирают.

– От этого не умирают, – покачала я головой.

– От этого могут быть дети, – язвительно добавил ребёнок.

Кусается. От отчаяния и оттого, что ей сейчас плохо и нет человека, с которым она бы могла об этом поговорить откровенно. Чужая тётка – это немного не то, безусловно.

– У меня ничего нет, – тут же добавила она совершенно другим голосом. – И выйти я не могу, и папе сказать – как? Можно сквозь землю провалиться.

– У меня есть. Если позволишь, я принесу. И, если позволишь, я очень осторожно и аккуратно объясню твоему отцу. Могу даже ничего не говорить, просто покажу прокладки – и он всё поймёт.

И пока Катька решала этот мучительный вопрос для себя, добавила:

– Солёное или сладкое?

Девочка встрепенулась. И сразу оживилась. Глаза блестели в предвкушении.

– Сладенькое!

– Тогда я скоро вернусь, – подмигнула я заговорщицки.

– И живот у меня болит, – вздохнула она, наблюдая, как я поднимаюсь. – И папе… лучше покажите, не надо рассказывать. Мне и так… треш.

– Он у тебя умный и взрослый, – обернулась я у двери. – И никогда не позволит себе подшучивать или задевать по этому поводу. И он очень, очень переживает, иначе никогда бы не обратился ко мне.

– Ну нет, – возразил ребёнок, – папка у меня ещё проницательный, людей насквозь видит, так что он знает, что ты хорошая, именно поэтому к тебе. А не мамке позвонил или бабушке. Он всегда выбирает лучшее.

Я даже думать не стала, что она имеет в виду под лучшим. Потому что папка её тоже человек и ошибается. И он уже выбирал её маму, а потом оказалось, что…

Я себя одёрнула, запретила думать об этом. Не мне судить. Я вон тоже… любила и выбирала мужа раз и навсегда. А вышло… что вышло.

К чести Марка, он не кинулся с вопросами: «Ну, что там?», только смотрел на меня напряжённо. Ждал, что я ему расскажу.

– Я сейчас. Дверь не закрывайте, – верная слову, данному девочке, не стала ему рассказывать, что мы уже стали взрослыми, оказывается.

Как же быстро они растут-то, а? Для нас же они всё те же малыши. А у них – миллион событий, которые они переживают впервые.

Марк всё же не выдержал, шагнул вперёд с немым вопросом на лице.

– Я быстро, – улизнула, потому что очень хотелось его успокоить. Но я ведь обещала не рассказывать напрямую.

Доверие – это то, что очень трудно завоевать и очень легко потерять.

Лайтик заскулил, заглядывая мне в глаза.

– Потерпи ещё немножко, я скоро вернусь, и выйдем погулять, – пообещала я ему, взяла всё необходимое и поспешила назад.

Сосед маялся в коридоре. Я молча показала ему упаковку прокладок, развела руками и приложила палец к губам, а потом чуть не рассмеялась: Марк в немом отчаянии бился головой о стену. Не по-настоящему, конечно, а так, давая понять, что он тупица.

– Я врач, – произнёс он страшным шёпотом.

То есть мог бы догадаться, конечно, но о таком думается не сразу. И я его прекрасно понимала. Катя для него – маленькая нежная принцесса. И то, что у его дочери могут настать критические дни, он подумал бы в последнюю очередь. Или вообще не подумал бы.

Хм… сосед Марк – врач? Будет смешно, если гинеколог.

А я думала, какой-то бизнесмен, причём достаточно крутой, судя по его машине и одежде. Хотя, конечно же, что знает менеджер книжного магазина, пусть и такого большого, как у нас, о крутых бизнесменах? Будь он там супер-пупер какой-то магнат, вряд ли бы поселился в нашем доме. Достаточно хорошем, в добротном районе, но всё же. У нас тут не элитка, даже консьержки нет.

– Держи, – протянула я упаковку прокладок, как только вошла в комнату Кати.

Девочка оживилась.

– Спасибо большое. Правда, я не совсем поняла, как ими пользоваться, – сморщила она нос.

– Это просто, – подмигнула ей я и провела курс молодого бойца, затем отправила девчонку помыться.

Она даже повеселела, когда вышла из ванной.

– Я тебе ещё обезбол принесла и шоколадку. Аллергии нет?

– Нет! – Катю аж затрясло от предвкушения.

– Но таблетку выпьешь после того, как разрешит отец, договорились? Он уже в курсе. Понял.

– Бли-и-ин! – ударилась она головой о подушку.

– Пойдём, – протянула я ей руку, – прячься не прячься, а надо себя перебороть. Он тебе не враг.

Так мы и вышли из детской – я вела Катю за руку. Она пунцовела щеками и прятала глаза.

Марк уже выглядел не таким взъерошенным и растерянным. Больше напоминал выражением лица брюзгливого соседа, что по утрам доставал меня своими претензиями.

К счастью, он не стал казённым голосом отчитывать дочь за то, что она не рассказала ему о женском недомогании.

– Выпьете с нами чаю, Мила? – предложил он.

Я помотала головой.

– Я тут таблетку принесла. Сказала Кате, что только с вашего разрешения. Это обезболивающее. А мне пора. У меня там пёс ждёт очень-очень. Я с ним вечером не погуляла. Вы уж простите, ладно? Остальное – без меня.

Марк был, кажется против – по лицу читалось, но я всунула ему в руку таблетки и оставила папу и дочь дальше разбираться в их небольшой семейной драме-тайне самостоятельно.

– Пойдём гулять, – позвала я Лайтика, натягивая куртку и ботинки.

Пёс молнией метнулся к двери.

Ночь чудо была как хороша. Даже звёзды проглядывали в осколках неба, что зацепились за крыши домов.

Мы с Лайтиком даже отойти далеко не успели, как знакомый голос меня окликнул:

– Мила!

Ну, конечно же. Сосед Марк с котом. Ох, уж эти мужчины… Даже с дочерью толком не поговорил.