Пролог

— Платон Андреевич, — аккуратно присаживаюсь на краешек соседнего с боссом стула.

В разгаре корпоратив. Все танцуют, и только Островский сидит за столом. Пьёт сок, ест рыбу и наблюдает за всеми тяжёлым каменным взглядом. Прочищаю горло. Дрожу, страшно до чёртиков. Ещё бы. Я такое собираюсь ему преподнести, что не каждый нормальный мужчина вывезет. А это Островский. Да он Светку, собственную секретаршу, в прошлом году с лестницы спустил, когда она ему непристойное предложение сделала. Все знают, каков наш строгий и правильный босс. И все его боятся.

— У меня к вам дело.

— Надеюсь, государственной важности? Как видите, я отдыхаю.

У босса такой суровый голос, что я втягиваю голову в плечи. Отдыхает он. Все танцуют, поют караоке, участвуют в конкурсах, а он третий час мрачно изучает толпу.

— Да, очень важное.

— Тогда докладывайте, Воронова.

Ох. Он знает мою фамилию. Это ведь хорошо? Считай, половина дела сделана.

— Я хочу от вас ребёнка!

И замираю. Не шевелюсь. Даже не дышу. Наш диалог попадает как раз на перерыв между музыкальными композициями, и звенящая тишина кажется бесконечной. Мы оба смотрим перед собой. Я боюсь даже повернуться в его сторону.

— В смысле ребёнка? Живого, что ли?

— И желательно здорового, Платон Андреевич.

Генеральный директор производственного объединения «Минотавр» молчит.

— Почему именно я?

— У вас отличный генофонд. Вы умный, красивый, хорошо сложены, ни разу за всё то время, что я работаю на вас, вы не были на больничном. Плюс…

— В чем же плюс?

— Вы не женаты.

Островский медленно поворачивается и впервые за восемь лет, что я работаю в его организации, смотрит на меня. Застываю как кролик перед удавом, уставившись на него. Глаза в глаза. Они у него интересные — зелёно-карие, ниже тяжёлый волевой подбородок с ямочкой и красиво очерченные губы. А ещё в прошлом году, когда мы посещали пансионат «Надежда» Островский плавал в реке. Я отбилась от коллектива и, наткнувшись на босса, спряталась за деревом. Мужчина стоял ко мне задом, отсвечивая почти наголо стриженным затылком, демонстрируя широкую, скульптурно вылепленную из сплошных мускулов спину, сильные руки, узкую талию и крепкие длинные ноги. В общем, он идеально подходит для зачатия.

— Вы в своём уме, Воронова?

— Платон Андреевич, я всё предусмотрела. — Покопавшись в сумочке, достаю лист бумаги, надо было положить его в папку, теперь неудобно, его как будто из мягкого места вытащили.

— Образец заявления об отказе от ребёнка отцом? — читает Островский.

— Точно! Юрист его изучил. Говорит, всё законно.

Островский берёт бумагу в руки, читает, трёт подбородок. Меня по-прежнему трясёт. Я сижу как на электрическом стуле. Держу спину прямо, ноги под столом скрестила как школьница.

— Хорошо, Воронова, я вам своё зерно, а вы мне что? — с издёвкой.

Кладёт лист на стол и серьёзно так пришлёпывает его рукой.

А руки у него отличные, с большими широкими ладонями и прямыми длинными пальцами. Только любоваться и вздыхать.

— Я вам деньги. — Снова копаюсь в сумке и достаю увесистую пачку купюр.

Собирала, откладывала. Копила, продала кое-что. Поэтому купюры в основном мелкие и куча получилась большая. Всё ради дела.

Прыснув со смеху, Островский отворачивается. И снова становится мрачным и угрюмым.

А я слегка приоткрываю рот, засмотревшись. Потому что это впервые. Я первый раз за все годы работы с ним вижу, чтобы что-то его развеселило.

Говорят, в молодости, у Островского была невеста, она погибла, её сбили на пешеходном переходе. С тех пор он ни разу не был женат да и в принципе суров и непреклонен как скала.

— Сколько здесь, Воронова?

— Двести пятьдесят тысяч, — выпаливаю как рядовой на плацу.

— Мало, — снова смотрит мне в глаза.

— Как мало? — охаю.

Я аж расплываюсь по стулу от разочарования. Как мало? Разве это мало? За один-то разочек?

— Ну где же мало, Платон Андреевич? За один раз. Это же целое состояние.

— Вы так уверены, что у вас получится забеременеть за один раз?

Перестаю дышать, прислушиваясь к собственному сердцу, разглядывая его хмурый, озабоченный чем-то профиль. Глаза его, прищурившись, смотрят куда-то вдаль, в них читается обычная суровость и ничего невозможно понять. Он дробно стучит пальцами по столу.

— Я была у врача. Она взяла анализы, провела исследования и сообщила о моей высокой фертильности.

Островский сводит брови на переносице, явно не понимая, о чём я.

— О высокой фертильности говорят в том случае, если женщина способна зачать, выносить и родить нескольких детей подряд.

— Ясно. Уберите деньги. Выглядит так, будто вы мне взятку принесли.

— Ладно. — Прячу пачку в кармашек сумочки. — Отдам позже.

Островский отводит от меня глаза, смотрит вдаль. Потирает кончик носа.

Кажется, он снова хочет улыбнуться. Но по статусу не положено.

— Воронова!

— Да, босс. — Сажусь ровнее, меняю ноги местами, подсовывая их под стул глубже.

— А почему вы не хотите пойти в специальный медицинский центр?

Вот эта часть самая сложная. Я кусаю губу.

— Понимаете, Платон Андреевич, мне нужен ребёнок к новому году. То есть срочно. Процесс должен произойти вот-вот, потому что малыш в животе растёт девять месяцев.

— Я в курсе, сколько времени в животе растёт ребёнок. Пойдите, отнесите свои деньги туда. У них наверняка есть, — откашлявшись в кулак, — необходимый для вашей затеи запас.

Вздыхает. Странно, что он до сих пор меня не выгнал. И не послал к чёрту.

— А почему именно к новому году, Воронова?

Не успеваю ответить, потому что в этот момент со сцены произносят мою фамилию. Кажется, мне хотят вручить грамоту за успешную трудовую деятельность. Ой, это так волнительно.

Я, засмущавшись, бросаю босса в недоумении и тороплюсь к микрофону.