Глава 2
Невысокий мужчина в возрасте отворяет передо мной дверь в приглашающем жесте. В нем нет ничего отталкивающего, впрочем, как и примечательного.
Легкая седина серебрит коротко подстриженные пряди волос на висках, темные спокойные глаза, полные губы.
Он совсем не производит впечатление бизнесмена. Обычно у них другой взгляд. Прямой, уверенный…
комната встречает меня полумраком. Лишь неоновые огоньки подсвечивают невысокую сцену, на которой установлен шест, уходящий под самый купол потолка.
Моргаю, чтобы привыкнуть к темноте. Как только я переступаю порог, дверь за мной резко закрывается.
«Бизнесмен» остается по ту сторону. Инстинктивно пячусь назад, а затем начинаю в панике колотить по деревянной поверхности двери.
Я в ловушке!
- Выпустите меня! Пожалуйста! – кричу, ощущая, как от страха по лицу бежит нескончаемый поток слез.
Дрожа всем телом, оборачиваюсь лицом в зал.
Меня обманули…
Неподалёку от меня появляется темная тень, из-за чего я вздрагиваю. Огоньки продолжают мигать и загораются ярко-красным свечением.
Высокий, сильный…
Он движется в мою сторону, словно хищник. Не могу пошевелиться, лишь беспомощно наблюдаю за тем, как он приближается.
Комната наполняется негромкой музыкой. Вибрации проходят через стены и пол. На одной из стен появляется узор, который переливается диодами под биты музыки, четко попадая в ритм.
С губ слетает судорожный выдох, когда попадаю в плен ярко-синих глаз, обрамленных длинными черными ресницами. Челюсти напряжены, на скулах перекатываются желваки…
Несмотря ни на что глупое сердце начинает трепыхаться, словно крылья пойманной бабочки.
Я не знаю, что можно ждать от Садулаева. Он совершенно не изменился.
Все такой же властный и притягательно-мужественный. Концентрирую взгляд на волевом подбородке, лишь бы не смотреть в синие глаза. Слишком боюсь увидеть в них призрение и ненависть.
Макс поджимает губы, пытливо глядя на меня из-под густых бровей.
Только вот он не должен узнать, что я не просто бросила его, сбежав год назад. Я скрыла от него рождение нашей общей дочери.
Все тело каменеет, а щеки обжигают горячие слезы, когда я слышу из уст, которые всегда называли меня «любимая», «малышка», «детка», жесткие слова.
Я замахиваюсь, чтобы стереть с красивого лица высокомерие. Но прежде, чем пальцы успевают прикоснуться к высокой покрытой лёгкой щетиной скуле, Максим перехватывает мое запястье.
Вскрикиваю от резкой боли.
Садулаев тут же ослабляет захват.
В глазах мужчины на мгновение мелькает что-то похожее на раскаянье, но это выражение такое мимолетное, что я непроизвольно задаюсь вопросом: а не показалось ли мне?
Он лишь крепче сжимает челюсти, но пальцы разжимать не спешит.
Молчу, пронзая его ненавидящим взглядом, что подобен тысяче самых острых кинжалов
— Пусти! Просто оставь меня в покое, – я снова пытаюсь встать с колен Садулаева.
Он удерживает меня за талию, не давая сдвинуться с места.
— Что тебе нужно?! - кричу в отчаянии, ощущая, как наша перепалка все сильнее разжигает злость мужчины.
Боже, я делаю только хуже!
Когда я осознаю этот факт, замираю, словно кролик перед удавом.
— И с этих губ раз за разом с них срывалась ложь, — Говорит Максим.
На шее Садулаева бешено бьется жилка пульса. Он не так спокоен, как хочет казаться.
Осознание этого на секунду делает меня почти счастливой.
Глупая! Какая же я дура!
Время идёт, а я по-прежнему не могу избавиться от зависимости к этому деспотичному властному мужчине, который ни во что меня не ставит. Я тону в глубоких, словно океан, синих глазах.
Тогда я ещё думала, что любимая и единственная для него. Но, как-то это чаще всего бывает, сказка быстро закончилась.
Жестокая правда шквалом обрушилась на мою доверчивую раскрытую ему навстречу душу.
- Максим, – произношу срывающимся голосом, - мы…
Мускулы Садулаева напрягаются. Дельтовидные мышцы отчетливо прорисовываются под тканью фирменной футболки.
- Нет никаких «МЫ», - цедит он в бешенстве, топя меня в бескрайних холодных водах своих синих глаз. - «НАС» ни стало ровно в тот момент, как ты убила моего ребенка.
Больше года назад
— Браво!
В ушах стоит пронзительный гул оваций. Боже, я это сделала! Смотрю гордо в зал городского театра, забитого зрителями. Мне все еще не верится. Хочется ущипнуть себя, чтобы понять, что это не сон. Улыбаюсь, когда вижу, что несколько человек аплодируют стоя.
Прижимаю к губам ладонь. Плечи мелко дрожат. Делаю последний реверанс, почти плача сквозь улыбку. Ещё одна вершина покорена!
Пусть и не большая, но одна из самых серьезных на моем пути. Ничего не могу с собой поделать… Ищу взглядом среди гостей театра ЕГО.
Максим не пришёл. Это рождает привкус горечи во рту. В душе поднимает голову разочарование. Наверняка нашлись дела поважнее, чем смотреть как кто-то «задирает ноги».
Сглатываю подступивший к горлу ком и упрямо приподнимаю подбородок. Ничто не испортит мое настроение.
Сегодня мой триумф!
Спешу к ярко-красному театральному занавесу. Внутри что-то дрожит, нарастая, словно снежный ком.
Как бы я себя не обманывала, но вынуждена признаться себе: я расстроена, что Максим не пришёл.
Резкий приступ тошноты заставляет на мгновение прикрыть глаза и даже покачнуться.
Я успеваю упереться ладонью в стену, когда резкий приступ боли в низу живота обрушивается на меня, словно большой безжалостный кулак великана. С губ срывается жалкий болезненный стон.
Лоб мгновенно покрывается холодной испариной. Но, когда я вижу Катьку Наумову, что появляется из-за угла, стискиваю зубы и выпрямляюсь.
— Так себе станцевала, - заявляет она с ходу, как только оказывается напротив меня. - Могла бы и лучше, - брюнетка нарочито громко фыркает, выказывая ядовитое призрение.
Я слышу оценку Катьки про мой «халявный» по ее «профессиональному» мнению пируэт как сквозь плотную вату, которой забиты уши. Она считает, что мой танец холоден и лишен эмоций.
В какой-то момент девушка замолкает. Аккуратные тонкие брови «ползут» друг другу навстречу, сдвигаясь на переносице.
— Что с тобой?
Я лишь тяжело дышу, прикрывая глаза. Скрывать, как мне плохо и делать вид, что все в порядке, сил больше не остается.
Слишком тошно, почти невыносимо. Язык онемел, а низ живота будто дерёт острыми цепкими когтями хищная птица.
— Больно, - успеваю просипеть прежде, чем потолок начинает вращаться; пол уходит из-под ног.
Меня поддерживают руки соперницы, не давая завалиться назад.
— Макарова?! – полный неприкрытого страха голос Кати, врывается в ускользающее сознание. — Ангелина?
Свет в глазах меркнет и наступает полная темнота…
— Ангелиночка? Дочка, очнись!
Ресницы трепещут. Так хочется спать…
- Ангелина! - голос мамы заставляет с трудом открыть глаза.
Провожу непослушным языком по пересохшим губам.
Чувствую себя разбитой. Нет, неверно! Скорее, раздавленной. Словно по мне проехал трактор. Ничего не понимаю… Блуждаю растерянными взглядом по абсолютно белым стенам.
Больница?! Эта мысль удивляет.
Взгляд останавливается на сидящей на деревянном стуле Татьяне.
Руки женщины лежат на тумбе, светлая голова устало опущена на сложенные локти. Похоже, тренер спит. Жарова вздрагивает, словно почувствовав мой взгляд, и поднимает голову, встречаясь со мной глазами. Резко встав со стула, она спешит ко мне.
Только когда ее теплая рука сжимает мою прохладную ладонь, вижу бегущие вверх к капельнице прозрачные трубки. Морщусь… Ненавижу все это - больницы, уколы, капельницы…
- Ангелина, ты беременна, – осторожно сообщает тренер, словно прощупывая почву. - Ты знала об этом? - васильковые глаза смотрят прямо. Тренер рассчитывает на честный ответ. - В твоем положении категорически запрещен такой активный график работы.
На секунду удивляюсь тому, что, похоже, Татьяна совершенно спокойно относится к моей беременности.
В отличие, от меня самой… Я молчу не потому, что не хочу говорить, а потому, что не знаю, что сказать. Ведь все это время я даже сама толком не осознала, что именно со мной произошло. Мне казалось, это какой-то странный сон. Бесконечные репетиции лишь помогали самообману.
- Максим знает? - Татьяна, крепче сжимает мою руку.
Впервые реагирую очень живо, вскидывая глаза на Жарову. Бескровные щеки тут же наливаются пурпурным румянцем.
- Нет, – шепчу, чувствуя себя беспомощной, как никогда. Мне безумно себя жаль, словно я безнадежно больна.
- Почему, Ангелиночка? – голос Татьяны смягчается, в глазах горит неподдельное ничем не прикрытое беспокойство. – Ты сама не знала, что в положении?
Отрицательно качаю головой, от чего распущенные светлые волосы змейками струятся по больничной наволочке.
- Ничего не понимаю, - бормочет Татьяна. – Если ты все знала, то…
Облизываю пересохшие губы. Мне мучительно стыдно. То, что я хочу сказать, не принято произносить вслух, но я не хочу обманывать ни себя, ни тренера.
- Не сказала, потому что… - запинаюсь, но ощущая крепкое пожатие пальцев Татьяны, нахожу в себе силы продолжить, – потому что… я не хочу его оставлять, - и опускаю глаза, не в силах смотреть в лицо Татьяне.
Судорожное движение ее пальцев все же заставляет поднять взгляд. Лицо женщины бледнее обычного, глаза тревожно блестят.
- Но как же…- шепчет она. - Ты хорошо все взвесила, Ангелина?
Я вижу, что мои слова произвели на женщину огромное впечатление.
Порывисто подавшись вперед, она сильнее сжимает мою ладонь.
— Это очень серьёзное решение, - Жарова заглядывает мне в глаза, а затем страстно продолжает: - Назад дороги не будет. Ты понимаешь это? Потом ничего не изменить. С этим придется жить!
- Да, я понимаю, – киваю, прикусывая губу. Все мое существо раздирает дикое желание разрыдаться. Дрожащей рукой откидываю в сторону упавший на глаза локон. – Я все решила. Я не готова стать матерью. Я хочу строить карьеру.
- Я понимаю твои чувства, милая, - серьезно откликается Татьяна. - Только вот… ты уже мама. Это, конечно, полностью твой выбор, но если ты избавишься от ребенка, поверь, ты будешь всегда помнить об этом. Считать каждый прошедший год, считать, сколько было бы твоему малышу лет, какой бы он был, какого цвета глаза и на кого похожа улыбка, - взгляд тренера сочувствующий и полон безграничного понимания.
Я вдруг осознаю, что она знает, о чем говорит. Никаких сомнений! Так может чувствовать только тот человек, который сам прошел через этот непростой жизненный этап.
Громко всхлипываю и прячу лицо в ладонях. Сквозь пальцы просачиваются соленые слезы. Мне кажется, я сейчас умру! Задохнусь… А, может, пусть так и будет?!
Пальцы Татьяны нежно проходятся по моей макушке.
- Максим должен знать, милая, – она терпеливо ждет, пока я тянусь к носовому платку на тумбочке, чтобы вытереть слезы. - Ангелина, он ведь тоже имеет право на этого ребенка.
Губы дрожат, но я упрямо бормочу:
— Это мое тело, только я могу решать.
- Ты права. Но и отец имеет право на то, чтобы… - Татьяна запинается, прежде чем продолжить, - знать. Как ты считаешь?
- Все так ужасно, – стону, стирая пальцами слезы.
В эти минуты я цинично жалею себя, но не ребенка. Не ту жизнь, что уже зародилась во мне.
- Ужасно? – усмехается Татьяна. Глаза женщины внезапно заволакивает болью. – Ужасно - это когда твой любимый человек настоятельно просит сделать аборт, а ты не хочешь - вот где трагедия всей жизни, Ангелина.