Глава 42

Ангелина

Откидываюсь на бортик в ванной полной пены и высоко поднимаю ногу. Два красных пятна на белой молочной коже - места проколов от операции по сшиванию связок.

Так и притягивают взгляд. Гипнотизируют.

Две незначительные в своих размерах точки, а сколько боли, страха, отчаянья…

Прошло почти три месяца, а меня до сих пор иной раз беспокоят неприятные тянущие боли, отдающие снизу вверх в голень. Слез давно нет. Скорее, в душе посилилась тихая грусть, которая порой грызет посильнее натренированной бойцовской собаки.

Протягиваю руку, чтобы взять чашку с латте, что стоит слева на небольшом столике для ванной комнаты, но замираю, встречаясь в зеркале напротив глазами с мужем.

Мгновенно поворачиваю голову в сторону двери.

Улыбается. Красивый, сильный… МОЙ!

Простая белая футболка выгодно подчеркивает природный смуглый цвет кожи. Как всегда, низко посаженные джинсы.

Садулаев Максим Мансурович никогда не изменяет ни себе, ни своему выбору. Синие глаза жадно пробегаются взглядом по обнажённому, прикрытому лишь пышной пеной телу, прежде чем Максим хрипло произносит:

– Устал ждать, когда моя русалочка накупается, – подмигивает, кривя в своем фирменном жесте уголок рта. Заводит руки за голову с явным намереньем стянуть футболку.

Я, не сдерживаясь, звонко смеюсь. Ну, не-ет, господин Садулаев! Знаю я ваши намерения.

– Максим, не надо. Я уже хотела выходить, – старательно отвожу взгляд от четко выраженного пресса и даже бью по уже ставшей слегка прохладной воде раскрытой ладонью. В сторону мужа летит каскад брызг.

Максим, нисколько не смущаясь моего отказа, швыряет снятую футболку куда-то в угол ванной комнаты и нарочито поигрывая мускулами идет в мою сторону:

- Я бы на твоем месте подумал, - посмеиваясь, прикасается пальцами к пряжке ремня. – Зачем же быть столь категоричной, детка?

Подойдя ближе, наконец обращает внимание, насколько осунувшееся и бледное у меня лицо. Предательски залегшие темные круги под глазами красноречиво подтверждают, что день у меня был, мягко говоря, не из легких. Останавливается, как вкопанный, за доли секунды теряя всю игривость и запал.

– Что такое, детка?

Буквально через секунду меня поднимают сильные надежные руки, а еще через мгновение с ловкостью фокусника укутывают в огромное банное полотенце кремового цвета. Становится так тепло и уютно - и это все явно не только заслуга полотенца. Расслабленно кладу голову на плечо мужа и прикрываю устало глаза.

Как же мне с ним хорошо!

И чем только я заслужила такого идеально мужчину? Самый лучший муж, страстный щедрый любовник, замечательный отец для нашей маленькой Евы.

Прикусываю губу.

Должно быть, Бог посчитал, что я слишком счастливая, поэтому забрал мою карьеру. Утыкаюсь носом в горячую кожу Максима.

Приятный запах чистого мужского тела заставляет меня почти замурлыкать и потереться щекой об обнаженную грудь мужа.

Пару шагов и меня аккуратно кладут на кровать. Завернутая в махровое полотенце от шеи до самых пяток, чувствую себя французским круассаном, чем и спешу поделиться с мужем.

– И я тебя съем, - подыгрывает Макс.

С рычанием аккуратно освобождает ногу из-под полотенца, не смотря на мой визг, через который прорывается смех. Но когда подносит ногу к своему лицу, внезапно ставится серьезным. Чувственные красиво очерченные губы невообразимо нежно прикасаются к местам проколов.

Приподнявшись на локтях, зачарованно смотрю на то, как на смену губам приходит язык. Прикрываю глаза от до невозможности приятных прикосновений.

– Я вся в шрамах, – внезапно вспоминаю тоненький шрам от кесарева, который давно превратился в почти не видимую глазу полосочку телесного цвета.

– Это и шрамом-то сложно назвать, – кивает на мою ногу Максим, рассматривая красноватое пятнышко, а затем серьезно добавляет. - Самые опасные шрамы зачастую не видно, потому что они здесь - там, где никто не видит, – показывает на сердце.

Я с трудом сглатываю. Как же он прав!

– Ты у меня боец, детка.

Максим встает и направляется к туалетному столику, безошибочно быстро находит среди различных скляночек и безделушек белую баночку с лечебным кремом.

Кровать вновь прогибается под тяжестью мужа и мне только и остается, что безмолвно наблюдать за тем, как он откладывает крышечку в сторону и зачерпывает указательным пальцем чересчур щедрую порцию.

– Ну, зачем так много, милый? Он такой дорогой…

– Тихо, женщина! - сурово сведя брови, Максим щекочет большим пальцем мою стопу, заставляя непроизвольно дернуться и хихикнуть. – Чтобы я больше такого не слышал, детка, - кажется и правда обиделся, того и гляди зафырчит как дикий кот. - А то в следующий раз ты будешь купаться не в воде, а в этом креме, чтобы наверняка убедиться в том, что твой муж может позволить для своей жены. ВСЕ! Абсолютно все, – почти чеканит, чтобы подчеркнуть смысл своих слов.

Какое-то время мы молчим, пока Максим массирующими разогревающими движениями втирает в кожу моей ноги мазь.

Она пахнет на удивление приятно, несмотря на то, что лечебная и имеет зеленовато-желтый цвет и густую консистенцию. Этот запах можно даже отнести к изысканным. Черная смородина, ноты ванили и что-то еще неуловимое - цветочное.

– Опять пыталась встать на пуанты? – спрашивает, словно между прочим, ни на секунду не прекращая водить пальцами по коже там, где виден небольшой отёк.

Этот вопрос срывает чеку моей сдержанности. Подбородок начинает дрожать. Надо же, я думала, что уже прошла эту фазу.

Максим подаётся вперед и смахивает с моих щек уже откуда-то взявшиеся слезы.

– Не надо, любимая, не рви сердце на куски ни себе, ни мне, - прижимает мою голову к своей груди. - Тсс-с, все решится, вот увидишь.

Я понимаю, что это ложь, поэтому тихо, почти беззвучно, продолжаю ронять слезы.

– Знаешь, там, в Сирии. Все, что я видел… Я кое-что понял. Почти ничто не стоит того, чтобы… - запинается, но продолжает. - Я осознал, что главное в жизни, чтобы рядом были самые близкие люди и они были живы, – проводит растерянно с долей смущения рукой по волосам. – Знаю, рассказчик из меня дерьмовый…

Прижимаю палец к красиво очерченным губам. Мои глаза светятся благодарностью.

– Я понимаю все, что ты хотел сказать, Максим. Я счастлива, что у меня есть ты и дочка. Вы самое ценное в моей жизни, ничто с этим не может сравниться, - прикусываю губу и задаю вопрос, который очень давно меря мучает. Странно, что я ещё раньше его не задала. — Максим, а почему тебя называют Гром?

Муж нежно отводит от моего лица белокурые пряди волос, ласкает большими пальцами мокрую от слез кожу щек.

— Я служил в спецназе. Отряд специального назначения «Гром» - оттуда и пошло… Гром или Громов, - целует меня в лоб и почти приказывает: — Не забивай свою хорошенькую головку всякой ерундой. Вот увидишь, я найду выход, детка. Верь мне, - Максим наклоняется и нежно прикасается к моим губам.

Поцелуй такой сладкий, что совсем не хочется, чтобы он заканчивался.